Глава 3

В Вологде приличные люди давно в общественных местах не собирались. В обществе были ещё свежи воспоминания о тотальной слежке и агентуре чекистов по выявлению инакомыслящих. Встречались в основном в тесном кругу люди, хорошо друг друга знавшие, и только там могли говорить о наболевшем.

Поговорить было о чём. С одной стороны, «военный коммунизм» ушёл в прошлое, на дворе новая экономическая политика, кооперация и возвращение к частной торговле. С другой – как всё это сочетается с идеями новой власти о царстве трудящихся? Ведь нэпманов они трудящимися не считают; более того, все, кто торгует и использует наёмный труд, лишены избирательных прав. Конечно, это небольшая беда, ведь выбирать всё равно не из кого, но само обидное слово «лишенец» и постоянное упоминание в анкете о том, что ты не имеешь избирательных прав по каким-то там обстоятельствам, было крайне неприятным.

Многие по этой причине отказывались от наёмной рабочей силы, предпочитая вести дела своей семьёй. Формально лица, не использующие наёмный труд, «лишенцами» не считались.

Фотограф Василий Фёдорович Гончарук принадлежал к людям старой формации. Его ателье стало известно в городе ещё в начале века. Фотографии с виньетками В. Гончарука имелись в каждом вологодском доме. Упадок революционных лет коснулся и его дела. Плохо было с плёнкой и реактивами, но фотокарточки нужны всем, поэтому трудности фотограф преодолевал с помощью старых связей и новых знакомств. Он работал на дому, иногда на выезде, но против довоенных времён, когда к нему стояла очередь из желающих сделать у модного мастера визит-портрет, размаха не было.

Новую экономическую политику Василий Фёдорович встретил с энтузиазмом. Появилась возможность снова легально открыть фотографическое ателье и продолжить любимое дело. Чтобы не попасть в списки «лишенцев», Гончарук выписал себе в качестве помощника племяша из деревни. Пусть парень учится стоящему делу. И опять-таки родственник, член семьи – следовательно, нет найма, эксплуатации и позорного статуса «лишенца».

В ателье Василия Фёдоровича на Московской улице клиенты заходили нечасто, студийная фотокарточка – штука дорогая и не каждому по карману. Некоторые, бывало, просили напечатать необходимое количество снимков со старых негативов, доподлинно зная, что они сохраняются. Выручали фотографа разного рода советские мероприятия: конференции, съезды, совещания и тому подобное. На них всегда приглашали человека с камерой, и тот, усадив перед собой несколько десятков участников, делал снимок «на память». Чем больше на фото людей, тем лучше фотографу, ведь каждому обязательно нужна фотокарточка. Тем и жили.

Ещё выручали обязательные кадры на похоронах. Вологжане любили запечатлеть себя в минуты горя у гроба покойного и потом показывать это знакомым – тем, кто не смог прийти на прощание. Зная, что будет фотограф, на похороны старались хорошо одеться, в особой моде у женской части были чёрные кружевные платки из «бумажной» нити: красиво и траурно.

У Гончарука скопился огромный фотоархив. Кажется, вся Вологда за последние 20 лет представлена на этих негативах, да что там Вологда! Гончарук в глубине души считал себя вологодским светописцем выдающихся политический событий.

Среди его достижений в этой области особое место занимали снимки иностранных посольств.

Весной 1918 года, когда дипломатический корпус прибыл в Вологду, он сразу же предложил свои услуги в качестве фотографа и получил разрешение на съёмку. Сначала его клиентами были французы, прибывшие в город в первых числах апреля. Василий Фёдорович сделал два групповых снимка. На одном – члены посольства в салон-вагоне. Кругом беспорядок: какие-то корзины с бумагами, всё завалено предметами багажа. Сотрудники посольства, голова к голове, едва разместились перед объективом. Но снимок, без сомнения, получился, ведь в каждом из присутствующих на фотокарточке фотограф увидел характер.

Вот посол Нуланс смотрит в камеру, не мигая, своим решительным взглядом. Этот человек готов идти напролом во имя поставленной цели. За ним его личный секретарь, малыш «пети», как называли его между собой французы. Он тоже носил фамилию Нуланс, но это была полная противоположность послу: осторожный взгляд из-под пенсне, чиновничье желание быть удобным. Даже поворот головы чуть с наклоном: чего изволите?

«Кто же ещё на фото?» Гончарук нахмурил лоб. Вот этот чернявый с кудрями, похожий на цыгана, кажется, заведовал у них архивом. Рядом с ним у окна – секретарь посольства, граф де Робиен. Об этом графе фотограф потом слышал много восторженных отзывов от девочек-гимназисток, которые танцевали с ним на выпускном вечере. Негативы их портретов в белых пелеринах тоже хранятся у Гончарука.

А вот ещё фото с французскими дипломатами. Вся группа стоит у вагона поезда, а на переднем плане, рядом с послом, дама с собачкой – французским бульдогом. Это мадам Нуланс, жена посла. Боже, как давно это было! Тогда Гончарук, вдохновлённый профессиональной удачей, не просто размножил фотографии и передал их французам – он сделал увеличение и поместил одну из двух в витрину ателье: знай наших! Ну чем он, Гончарук, не вологодский Карл Булла!

В архиве фотографа были и ещё снимки с дипломатами. На сей раз позировали американцы у своего дома на Екатерининско-Дворянской улице. Эти всегда и везде развёртывали свой звёздно-полосатый флаг. В конце апреля, когда ещё было холодно, он сделал фото членов посольства перед входом в дом, а в мае, когда уже в палисаднике пробивалась зелёная травка, сфотографировал их у колонн дома. Американцев Гончарук помнил плохо, узнавал только самого посла, и то потому, что ему сказали, будто этот джентльмен перенёс смертельно опасную болезнь.

Где-то на фотографии должен быть и его слуга – негр. Гончарук привычно пригляделся к стеклянному негативу: чернокожий должен выглядеть светлее остальных. Но тщетно – все в одной тональности. Чтобы определить, кто есть кто, надо делать контактный оттиск.

Был в архиве фотографа и ещё один негатив. На нём запечатлён американский офицер со своей русской женой. «Сейчас, наверное, они в Нью-Йорке или в Калифорнии, – почему-то подумал Гончарук, – и уже забыли о Вологде, а вот снимки, теперь уже исторические, у меня сохранились».

Во время Гражданской войны Гончарук убрал увеличенную фотографию французского посольства с витрины как политически опасную. Теперь, когда мир и новая экономическая политика, почему бы не вернуть её на старое место! Не каждый фотограф может похвастаться подобным снимком.

Василий Фёдорович достал картон с фотографией французского посольства и поставил его в витрину среди прочих своих шедевров.

– Дядя, кто это? – спросил фотографа племяш-помощник.

– Это важные люди, – охотно объяснил ассистенту Василий Фёдорович. – Тот, что в центре с усами, – французский посол, а тот, что слева, – французский граф.

– Как граф де ля Фер из «Трёх мушкетёров»? – проявил осведомлённость племянник.

– Ну да! – улыбнулся фотограф. – Только этот – не выдумка литератора, а самый что ни на есть настоящий!

Зазвенел входной колокольчик – значит, пришел посетитель и будет работа.

– Здравствуйте, Василий Фёдорович, как здоровье?

В передней стоял старший врач губернской больницы Сергей Фёдорович Горталов.

– Вашими молитвами, всё благополучно, – поклонился Гончарук. – Чем могу быть полезен?

– Молитвами здоровье не поправишь, разве только поклонами, и то не от каждой болезни помогает, – отшутился Горталов. – Рекомендую принимать пилюли по назначению врача и соблюдать режим. А к вам я по делу.

– Изволите сниматься?

– Да, требуется фотокарточка в какое-то личное дело, а у меня только в мундире при орденах, старорежимные фотографии, сказали, что не годятся.

– Сделаем, Сергей Фёдорович, в пиджаке, по-советски, в лучшем виде.

Горталов прошёл в студию, где окна были наглухо завешаны чёрными гардинами, а освещение полагалось только ламповое, сел на стул. Гончарук быстро вставил фотопластину, приладился. Вспыхнула магниевая вспышка – и фото доктора для советских документов было готово.

– Приходите завтра, будет напечатано в лучшем виде. Вам на картоне?

– Зачем же, это будут куда-то вклеивать, так можно и на тонкой бумаге. – Сделаем-с…

Гончарук в общении с клиентами никак не мог отвыкнуть от старорежимных привычек, говорил подобострастно, старался угодить и всё время вставлял на концы слов эту неуместную букву «с».

– Василий Фёдорович! А что это вы французов опять выставили?

Горталов увидел в витрине фотографию членов посольства.

– Так дело идет к улучшению отношений. РСФСР участвует в конференциях, ведутся переговоры. Скоро восстановят дипотношения. Я газеты читаю, там про всё это пишут.

– Много чего пишут в газетах, – ухмыльнулся Горталов. – Всему верить, так давно бы уже при социализме жили, а посмотришь кругом, плюнуть хочется от бессилия и злобы.

– Не надо так грустно, доктор, – успокоил главврача фотограф, – сравните с тем, что было три, четыре года назад, и увидите – стало лучше.

– А я сравниваю с тем, что было до войны, в 1913 году, и вижу, что всё очень плохо.

Горталов раскланялся и вышел на улицу.

«Доктор недоволен Советской властью, – подумал Гончарук, – а кто из «прежних» сейчас доволен? Но надо надеяться на лучшее, и тогда всё образуется».

– Дядя, когда будем фотографии проявлять?

– Подожди, из-за одной карточки химию разводить не стоит, может, ещё кто зайдёт. А нет, так вечером напечатаем карточки губернского съезда представителей, им не хватило и как раз на днях хотели зайти за новой партией.

В тот день к Гончаруку больше никто не приходил, зато он, сидя у окна, видел, как по улице громыхали украшенные кумачовыми транспарантами телеги. Это кооперативы везли сдавать государству зерно, купленное у крестьян в счёт продовольственного налога. Гончарук вышел на улицу с камерой и сделал ещё пару снимков для истории. Теперь можно было идти проявлять пластины и печатать фотографии.

Старший врач губернской больницы Сергей Фёдорович Горталов был, без преувеличения, одним из самых уважаемых граждан города. За долгие годы практики редко кто не побывал у доктора на приёме. Вот и теперь к нему шли партийные с жёнами и детьми, военные, городские, из деревень, старые и молодые. Доктор никому в лечении не отказывал.

До революции у него, кроме основной работы, была ещё частная практика, дававшая солидный доход. Теперь практика оказалась под запретом, и если Горталов брался кого-то лечить в свободное от службы время, то делал это бесплатно, от широты сердца. Люди не понимали такого бескорыстия, обижались и всё равно несли в дом Сергея Фёдоровича благодарности в коробьях, сумках и кульках. Супруга врача, Варвара Николаевна, чтобы не обижать пациентов, принимала дары и часто делилась добром с соседями, у которых такого источника пропитания просто не было.

В доме росли двое сыновей-погодков. Старший, Василий, учился в медицинском, младший, Миша, мечтал стать зоотехником. Доктор женился поздно, и в 1923 году ему шёл уже шестьдесят первый год. Впрочем, стариком Горталов не выглядел, был всегда бодр, любил сделать окружающим ехидные замечания и заставить покраснеть на приёме даму, задавая ей важные, но весьма скабрёзные вопросы.

Этот человек постоянно видел смерть, провожал в её объятия неизлечимо больных, говоря им на прощание слова утешения, но при этом не очерствел душой. Старшего врача в больнице все без исключения любили за широкую натуру и добродушный характер. Когда Сергей Фёдорович сердился, то слышно было по всем этажам больничного комплекса, и каждый знал: что-то не в порядке, это надо найти и непременно исправить.

Февральскую революцию главный врач, к тому времени уже снискавший славу специалиста своего дела и заслуженные ордена, встретил с насторожённостью. Политически ему наиболее близки были кадеты, и на выборах в Учредительное собрание он голосовал за эту партию. Но кадеты обманули ожидания вологодского доктора и оказались в числе проигравших. Приход к власти большевиков он воспринял как неизбежность. Когда власть валяется под ногами, её забирает наиболее сильный.

Большевики лишили дворянина Горталова обширных земель в Грязовецком уезде и реквизировали в Вологде два доходных дома. По этой причине никакой симпатии к новой власти у него не было. Эту власть доктор Горталов переносил как данность, как хроническую болезнь, от которой избавиться нельзя, но можно попытаться облегчить приносимые ею страдания. Надо было как-то существовать в новых условиях, растить детей, и Сергей Фёдорович решил больше о политике не думать. Правда, политика почему-то постоянно заставала его на рабочем месте.

В апреле 1918 года ему пришлось лечить американского посла Френсиса, тяжело заболевшего во время пребывания посольства в Вологде. Горталов подозревал отравление, хотя публично со своими выводами не спешил. Он назначил послу лечение голоданием и промывку желудка. Терапия оказалась эффективной, и важный пациент вскоре поправился.

Доктора Горталова чуть было не расстреляли тогда, осенью 1918 года, как пособника империалистов – врагов Советской власти, но помогли известность и уверенное объяснение, что помощь больному – его долг как врача и он превыше политических симпатий.

Большевики тогда отпустили Сергея Фёдоровича. Началась война, и Вологодская губернская больница превратилась в госпиталь. Врачей не хватало, и умелые руки Сергея Фёдоровича стали просто незаменимыми. Сам Кедров, гроза Севера, приходил к нему на приём. Видел Горталов и его сожительницу Пластинину, молодую женщину с горящим безумным взглядом и явными признаками психического расстройства.

В 1920 году эти страшные люди из Вологды исчезли, но спокойствие так и не наступило. Советская власть продолжала над населением разного рода социальные эксперименты. Доведя ситуацию с продразвёрсткой до массовых выступлений, она заменила её на продовольственный налог. Но этот налог можно было уплатить только в хороший, урожайный год, а на Севере, как известно, такие годы нечасты. Как следствие – недоборы, волнения и даже голод, разразившийся в 1922 году в Каргопольском уезде Вологодской губернии, прежде слывшем одним из самых зажиточных.

Всё это Горталов знал не понаслышке. Через него ежедневно шли люди не только с физической болью, но и с тяжёлыми душевными ранами. Доктору они верили куда больше, чем священнику, и рассказывали всё то, что наболело.

– На сегодня последний пациент, – открыв двери кабинета, сказал Сергей Фёдорович, – и приём окончен.

Со стула поднялась молодая женщина и направилась к выходу.

– Постойте, – спросил Горталов, – куда же вы?

– Сказали, что приём окончен, – тихо произнесла женщина.

– Что ж вы, миленькая, за слухом не следите? – мурлыкнул доктор. – Я сказал, последний пациент – и всё, так что проходите, я вас приму.

Женщина вошла в кабинет.

– На что жалуемся? – привычно спросил Горталов.

Пациентка посмотрела на доктора и вдруг спросила:

– Сергей Фёдорович, а вы меня не помните?

– Простите? – Горталов улыбнулся. – Дайте намёк, и я постараюсь вспомнить.

– Лето 1918 года, Клуб приказчиков, вечер у американского посла, вы с каким-то военным пьёте коньяк, а я тут же в зале у фортепиано!

– Вы? Не может быть! – Горталов положил пенсне на стол. – Вы пели американцам русские романсы, я помню. Правда, тогда все мы были чуть-чуть моложе, – добавил он, слегка прищурив глаза. – Сейчас я припомню, как вас звали. Лиза! Правильно? Вы, кажется, не местная.

– Узнали, – женщина улыбнулась. – Всё так и было. Как можно забыть такое!

– А что было потом? – спросил доктор. – После отъезда, я знаю, многих арестовали и даже расстреляли.

– Мне тяжело об этом говорить: расстреляли моего отца. Он был генерал в отставке. Старый заслуженный человек. Расстреляли без суда.

– Простите, милая, я не знал, – смутился Горталов. – Как же вы спаслись?

– Меня тоже арестовали и приговорили к расстрелу за пособничество американцам. Могли и не расстреливать – я бы сама умерла у них в камере. Меня Пластинина била на допросе смертным боем.

– Известная садистка, – тихо заметил доктор.

– Ночью нас вывели за станцию к кладбищу, – продолжила Лиза. – Я не помню, как шла, что думала, помню выстрелы и крики. Я упала и лишилась чувств, была ранена. Ночью на кладбище орудовали мародёры, они и нашли меня. Воры оказались лучше большевиков. Рана была лёгкой, скорее даже царапиной. Меня перевязали, вытащили с кладбища и, получается, спасли от смерти. Я оказалась в Ковырино, пригородной деревне, там было спокойнее. В Ковырино я и мужа себе нашла, простого парня. Обвенчались, как положено, и теперь я Мишенникова Елизавета, фамилия даже чем-то похожа на прежнюю.

– Напомните мне вашу прежнюю фамилию, деточка? – шутливо поинтересовался Горталов.

– Мизенер Елизавета, дочь генерала Мизенера.

– Ах да, конечно. Но мы отвлеклись. Вы, кажется, пришли на приём?

– Доктор, у меня деликатный вопрос: я могу иметь детей?

– Почему нет?

– Во время ареста меня били в живот. Пластинина приказала солдатам издеваться надо мной.

– Над вами надругались?

– Да, – Лиза горько заплакала. – Я думала, что умру от ужаса и позора. Прошло уже 5 лет, у меня есть муж, но детей нет. Помогите, доктор.

– Знаете, милая, – Горталов принял свой обычный несколько шутливый, с менторскими нотками тон, – вас надо обследовать в стационаре. Я вам выпишу направление, и божьей помощью мы вас проверим. Может быть, всё не так страшно, бывает по-разному.

– Спасибо, доктор, вы уж извините, что задержала.

Посетительница ушла. Горталов надел пальто, калоши, вышел на улицу. Он знал, что помочь дочери генерала, увы, очень непросто. Пять лет – слишком большой срок для временных аномалий, но вполне обычный для хронической болезни. Конечно, он сделает всё возможное для этой несчастной женщины, распорядится, чтобы провели обследование, назначит лечение, но результата, скорее всего, не будет никакого.

«Она же замечательно пела, у неё был такой чудный оперный голос», – вспомнил он. Теперь сидевшая перед ним женщина говорила чуть с хрипотцой, выглядела простовато, не так, как положено дочери генерала императорской армии, и, судя по всему, вела пролетарский образ жизни. «Обстоятельства правят миром», – философски рассудил врач.

Сегодня за день ему дважды напомнила о себе дипломатическая история пятилетней давности. Для Гончарука она осталась всего лишь фактом фотосъёмки, которым можно похвастаться перед коллегами. Для дочери генерала – это сломанная жизнь. Удивительно, что она вообще осталась жива.

Доктор Горталов стал вспоминать тех, кто бывал в посольствах. В Вологде остались немногие, всего-то на пальцах одной руки перечесть. Кто-то отошёл в мир иной, некоторые были убиты, часть разъехалась по городам. Были и те, кто оказался за границей.

«И всё-таки пребывание иностранных дипломатов было для Вологды событием! – заключил он. – Когда-нибудь об этой истории напишут книги. Впрочем, – доктор хмыкнул, – наверняка кто-нибудь из дипломатов успел издать свои мемуары. Для них это главная задача после выхода на пенсию. Но мы эти книги вряд ли прочтём».

Мелкий осенний дождь не располагал к размышлениям на свежем воздухе, и главный врач поспешил домой. «Где-то у меня был портрет американского посла, – подумал доктор, – надо найти и освежить воспоминания о том времени, когда в городе жили дипломаты. По-своему оно было очень приятным».