Глава 4

Вологда – город православный. Церквей здесь на каждом углу. Перед Великой войной в 1914 году на 40 тысяч жителей приходилось 65 храмов.

– Зачем столько? – спросил заезжий москвич вологодского богомольца.

– Так повелось, – ответил тот. – У нас у каждого своя церква, в чужую не ходим. В чужой вдруг да нечисто али причетник какой разбойный заведётся, откуда знаешь, а своя – она родная! Батюшка, может, проповеди говорить и не мастак, может, за воротник закладывает или, того хуже, – прелюбодей. Но всё это пустяки, все люди – и попы, и миряне. Кто сказал, что попы должны быть лучше? Они такие же, как и мы, и тоже грешат. Просто Бог обделил их ремеслом, и окромя службы они ничего и не знают. Но службу править тоже кому-то надо, крестить, отпевать, поминать. Да и ходить все дни в подряснике не каждый согласится. К тому же с нашим народом терпение надо иметь великое. Все эти заботы на попе лежат. Если честно исполнять, то прихожане простят прегрешения малые, но если без удержу грешить, то можно того – с приходу слететь; на то есть староста и «двадцатка»^[2]. Скажут «не любо» – и катись куда подальше.

Священников, некогда составлявших в России обширное духовное сословие, в стране Советов после Гражданской войны поубавилось. Те, кто перешёл к белым, пали в бою от рук безбожных коммунистов, покинули пределы Отечества, приняли мученическую кончину вместе со своей паствой или разделили их горе в «красных» исправительных лагерях.

То священство, что благоразумно не приняло участия в войне, пережило эти годы в общем-то вполне сносно. Они и составили основной костяк возобновлённой Московской Патриархии. Советская власть, отделив церковь от государства, ненадолго затаилась.

Первые репрессии новой власти в губернии коснулись монастырей. В 1918 году официально прекратили существование все вологодские монастыри. Правда, насельников не трогали, а в храмах продолжались службы. Второй удар пришёлся по духовному образованию. Советская власть закрыла за ненадобностью семинарию, духовное и епархиальное училища.

Времена были тяжёлые, шла война, и в церквях, куда ни глянь, полно народа. Прихожане искали в молитве утешение и надежду для новой жизни. По-прежнему сверкали драгоценностями оклады икон, в алтарях было немало предметов, представляющих большую материальную ценность. Люди продолжали нести Богу и его служителям то, что, по страстному желанию власти, население должно было нести ей.

И тогда по церкви решили ударить с новой силой. Беда пришла в приходы с окончательной победой красных и укреплением диктатуры пролетарской власти. От церкви потребовали сначала добровольно поделиться изделиями из драгоценных металлов, а потом и просто отдать награбленные у народа ценности. Сам патриарх Тихон в 1921 году призвал откликнуться на просьбу власти и помочь голодающим. Из храмов потекли ручейки драгоценностей. Но власть требовала ещё: не только на борьбу с голодом, но и на восстановление народного хозяйства.

В марте 1922 года начала работу Вологодская городская комиссия по изъятию культурных ценностей, не использующихся в богослужении. За несколько месяцев государству были сданы пуды серебряных изделий, тысячи единиц драгоценных камней и золота. Ризницы опустели.

В пылу борьбы за план сдачи погибло огромное количество культурных ценностей. Никто на это внимания не обращал, ведь на каждом партийном собрании присутствующие хором исполняли магические строчки гимна угнетённых: «отречёмся от старого мира, отряхнём его прах с своих ног, нам не нужно златого кумира…»

Журналист партийной газеты «Красный Север» писал тогда размашисто и уверенно: «Если пропадут старинные безделушки, не проявятся божьи лики, от этого дело революции не пострадает!». Он не сам сделал столь смелый вывод – такая была установка.

Не ограничившись реквизицией ценностей, партия решила сделать церковь на этапе переходного периода ближе к Советской власти. Прежде всего, верующие должны признать новый календарь и начать жить с государством по одному времени, как это сделано во всём мире.

Не тут-то было! Православные ортодоксы упёрлись: горой стоят за старый стиль и юлианский календарь, как будто какая-то есть разница, когда праздновать условные церковные даты. Конечно, для коммуниста разницы нет, но для православного верующего она всё-таки существует: не может еврейская пасха совпадать с православной. Если по юлианскому календарю считать, то никогда не совпадёт, а если по григорианскому, то в иные годы обе пасхи приходятся на один день, а это истинно православному принять невозможно.

Понятно теперь, почему юлианский календарь – единственно верный, а все остальные от лукавого?! Но тогда почему во всём мире христиане перешли на новый стиль? Нет ответа для власти, хоть и учились некоторые её представители в семинариях.

Их было много, церковных реформаторов. Одни, как Мартин Лютер, Жан Кальвин и патриарх Никон, имели политический успех, другие, и таких большинство, были подвергнуты анафеме и физически уничтожены. Но это в давние времена.

В просвещённом XX веке сразу же после Февральской революции заговорили о церковном обновлении. После того как большевики в январе 1918 года заменили гражданский календарь и ввели, как во всём мире, исчисление по григорианскому, новому стилю, вопрос о церковных праздниках получил актуальность. Всё больше священников стали задумываться над реформами. Церковь им виделась не застывшей догмой, а живым духовным организмом, где высшие должности должны быть доступны любому активному священнику безо всякого там монашества.

Патриарх Тихон возражал обновленцам, но многие, в том числе и среди епископов, их поддерживали. В 1922 году обновленчество показало свою силу. Две трети приходов по стране принадлежали новому течению. В Вологде приверженцы нового течения захватили Софийский и Воскресенский соборы, несколько приходских церквей, открыли своё епархиальное управление и даже выпускали журнал. Новый епископ Александр Надеждин перешёл на сторону обновленцев. Власть благоволила к новой структуре, признавая её законные канонические права. Повсеместно наступил очередной религиозный раскол.

Иван Николаевич Мальцев, или отец Иоанн, настоятель небольшой Пятницкой церкви, стоящей на перекрёстке дорог по соседству с южной стеной бывшего Архиерейского подворья, ставшего в 1923 году музеем, был идейным обновленцем. Он примкнул к реформаторам ещё в двадцать первом году, когда власть думала, поддержать ей новое течение в церкви или нет. Мальцев не колебался: церковь должна быть «живой»! Долой устаревшую догматику, веру необходимо приблизить к людям, сделать понятной и доступной.

Через год, в 1922 году, обновленцы получили официальное признание Советской власти, и отец Иоанн вместе с другими известными священниками «живой церкви», такими как протоиерей Тихон Шаламов, миссионер и вольнодумец, известный своими высказываниями ещё с дореволюционных времён, вошли в руководство епархиальным управлением.

Иерею Мальцеву тридцать три, возраст Христа, и хочется много сделать для блага православия. Отец Иоанн служит не только в Пятницкой церкви – он помогает в Софийском соборе, читает лекции по истории христианского учения. Советская власть его не беспокоит. Для себя он давно решил, что всякая власть от Бога, то же говорил и на проповедях пастве.

Понимание догмата о власти пришло не сразу. Было время, в 1918 году, когда он сочувствовал идее восстановления монархии и помогал тем, кто боролся с большевиками. В церкви в надёжном месте были спрятаны деньги, которые шли на борьбу с красными. Потом в Вологду приехал комиссар Кедров со своей Советской ревизией, начались аресты. Вскоре в Архангельске случился переворот, и все те, кто обращался к отцу Иоанну за помощью, очутились по ту сторону фронта или в большевистских застенках. В тайнике осталось двести двадцать тысяч рублей казённых денег.

Недолго думая и понимая, что инфляция быстро обесценит денежные суммы, отец Иоанн решил сохранить средства. Для этого он нанял мужика, и тот привёз на всю сумму из деревни зерна. Мешки складировали прямо в храме в углу в алтаре. Туда, кроме настоятеля, никто войти не посмеет, а значит, будет сохранно. Уже осенью цена на муку удвоилась, а к весне 1919 года выросла ещё больше. За сохранность наличности можно было не сомневаться. Мука шла на просфоры и отпускалась добрым прихожанам по надобности в обмен на царские золотые.

Однажды в храм ворвались солдаты и – прямо туда, где было спрятано зерно. Донесли, богохульники! Отец Иоанн был арестован. Через некоторое время он вернулся на свободу в твёрдом убеждении законности новой Советской власти, правильности идей обновлённой церкви и стал активным сторонником этого направления. Никто тогда не знал, что спасла отца Иоанна от пули беседа в Особом отделе Шестой Армии, после которой он изменил своё отношение к власти. Нет, он не давал никаких подписок о сотрудничестве, зачем… Просто обещал чекистам не выступать против Советской власти и сдержал своё слово.

Несмотря на поддержку большевиков, проблем у обновленцев было полным-полно. В «тихоновских» храмах яблоку негде упасть, а у них свободно. Нет прихожан – нет и треб и, соответственно, нет денег. На курсах, где преподавал отец Иоанн, среди слушателей всё больше девушки. Он растолковывал им основы православия, они с ними соглашались, но внутренне он чувствовал: верят курсистки далеко не всему. Не единожды было, когда выпускницы, получив аттестат об окончании курсов, бежали петь на клирос или прислуживать в «тихоновскую» церковь.

«Почему? – не понимал отец Иоанн. – Что хорошего в этой старине, почему к ней так тянет людей?».

За ответом он пошёл к бывшему протоиерею Софийского собора отцу Тихону Шаламову. Отец Тихон несколько лет назад ослеп, по этой причине был выведен за штат, но сохранил ясность ума и широту мысли. Когда-то он был миссионером в Америке. Потом, после возвращения на родину, занимал видные должности в епархиальной иерархии, пока не стали известны его слишком свободные взгляды на мир. Неудивительно, что и сыновья у него выросли вольнодумцами.

Сейчас отец Тихон – слепец, но по-прежнему участвует в заседаниях обновленческого епархиального управления в должности члена совета. К нему часто приходят свои, поговорить, что и как. Батюшка Тихон Шаламов всегда имеет особое мнение и любой вопрос разъяснит: хоть тебе о стельной корове, хоть об изготовлении деревянной вёсельной лодки. Поговаривали, что в Америке он общался с индейцами-людоедами, и те уважали его за твёрдый характер.

Но то Америка, а здесь – Святая Русь, где всё дышит стариной и почитанием того, как «прежде бывало».

– Здравствуйте, батюшка, – приветствовал Мальцев отца Тихона Шаламова.

– Здравие, оно от Бога. Бог даст – будем здравствовать, – отвечал бывший кафедральный протоиерей.

– У меня, батюшка Тихон Николаевич, вопрос, – Мальцев сделал паузу, – нет ли каких известий о низложении патриарха Тихона?

– Он по-прежнему в заточении в Москве, ибо шёл против власти. Тихон Белавин – отыгранная карта, наши отцы-иерархи полагают, что надо перестать его чтить и предать анафеме.

– Как бы он нас всех не предал анафеме, он же патриарх! – возразил Мальцев.

– Ничто, не посмеет: власть, чай, нас поддерживает.

– Поддерживает, но всё больше на словах, – сказал отец Иоанн, – патриаршие приходы не запрещает, народ туда ломится, а у нас в церквах пустота.

– Тёмен народ русский, на темноте своей и упрямстве стоит крепко. Иного бы не худо батогом, чтобы дурь выгнать, но времена нынче не те, нельзя. Кто больше патриаршие приходы посещает? Бабы дуры. Им не понять, что только живая церковь спасёт человека от адского огня!

– Там у них, – Мальцев показал рукой на воображаемые ортодоксальные приходы, – говорят то же самое, но про нас. Я вот на днях старого знакомого встретил, росли вместе, Ивана Фёдоровича Варакина сына, так он от меня шатнулся как от чумного. Он не баба. Образование имеет медицинское, должен бы понимать, что к чему, а туда же, к старине льнёт.

– Тяжело не нам одним. Первых христиан зверьми дикими в цирках травили, жгли и резали, но те в вере своей устояли, – Тихон Шаламов назидательно поднял указательный палец, – и мы должны устоять, на то мы и православные христиане.

– Отец Тихон, у меня на курсах одна барышня спросила, кто больше Христа любит – мы или патриаршие прихожане?

– И что ты сказал?

– Сказал, что любят все одинаково, но одни заблуждаются, а другие нет.

– Правильно, но как объяснил, кто заблуждается?

– Никак, не могу объяснить!

Шаламов замолчал. Пожалуй, и сам он, если отбросить трескучую риторику, не смог бы ответить, почему еврейскую и христианскую пасху следует праздновать раз в несколько лет вместе. Ведь рассуждения о вере всегда ведут к одному – к сомнению, а сомневаться в этом деле нельзя. Сомнения порождают ереси, они губят веру почище тёмных солдат, которым во все времена приказывали уничтожать инакомыслие.

Тихон Николаевич разнервничался. Он не мог объяснить себе эти простейшие вопросы. И никто не мог. Оставалось слепо верить.

– Ты, отец Иоанн, всё правильно говоришь и впредь так говори, но прибавляй, что Господь видит, кто его больше любит, и сам решит, кому в рай идти, а кому в другое место. Бабы – народ боязливый, на них это подействует.

– Значит, власти нам не помогут? – надевая шапку, спросил Мальцев.

– Благодари, что не мешают, – ответил Шаламов.

Отец Иоанн раскланялся и вышел из дома причта, где жили Шаламовы. Он подошёл к реке, посмотрел на серые осенние воды. Кто-то с удочкой на противоположном берегу пытался ловить рыбу. Ему вспомнилась притча о ловцах душ человеческих, коими являлись все проповедники веры Христовой. «Важно завлечь к себе как можно больше паствы и усиленно окормлять её, приучая к повиновению и доверию ко всему тому, что скажет батюшка», – подумал он.

Сегодня у отца Иоанна была ещё одна встреча. Третьего дня ему принесли письмо, в котором просили сегодня быть в условленное время на Соборной Горке и ждать, когда подойдут для разговора. Конечно, отец Иоанн знал, откуда ветер дует. Ему неоднократно именно таким образом назначали свидания представители сначала Особого отдела Шестой Армии, потом вологодского отдела ЧК и ОГПУ. Беседы, как правило, ни к чему не обязывали, и поэтому Иван Николаевич смотрел на них как на обычную формальность: надо людям работать, писать отчёты, так пусть трудятся.

Он прогуливался вдоль берега и ещё не успел замёрзнуть, как его окликнули по имени-отчеству. Священник обернулся. Перед ним стоял молодой человек в модном пальто и кепи.

– Здравствуйте, это я вас попросил прийти, меня зовут Евгений Евгеньевич.

«Странно, – подумал Мальцев, – раньше называли либо товарищ такой-то, либо просто по имени».

– Здравствуйте, – вежливо ответил священник. – Чему обязан?

– Не торопитесь, Иван Николаевич, спешить некуда, пойдёмте прогуляемся, народу нет и нас никто не услышит.

– У меня служба вечерняя, успеть бы, – почему-то сказал Мальцев.

– Не беспокойтесь, мы всё успеем. Скажите, как давно в среде священства ведутся разговоры о низложении патриарха?

Мальцев покраснел: только сегодня они говорили об этом с Шаламовым, не мог же он так скоро доложить? Может, специально затеял этот разговор? Вот тебе и слепец! С другой стороны, он же не знал, что Мальцев зайдёт к нему в гости, он и зашёл-то потому, что встреча была назначена рядом с домом причта. Значит, Тихон Николаевич ни при чём. Тогда кто?

– Не мучайте себя догадками, уважаемый Иван Николаевич, – продолжил человек, назвавшийся Евгением Евгеньевичем, – мы обладаем всей полнотой информации и нисколько не нуждаемся в вас как в осведомителе.

Мальцев покраснел, и его оттопыренные уши приобрели вид жухлых осенних листьев.

– Я пригласил вас, чтобы посоветоваться.

– Я вас слушаю, – Иван Николаевич напрягся.

– Партия ставит перед нами задачу покончить с церковным мракобесием, но не сразу – это долгий путь, рассчитанный, может быть, на несколько лет и даже десятилетий. В этом вопросе мы должны опираться на священников, которые понимают задачи текущего момента и зовут не назад, в средневековье времён царя Алексея Михайловича с его расколом, а вперёд, в царство будущего.

– Понимаю, товарищ Евгений Евгеньевич.

– Я слышал, что в обновленческой церкви есть трудности?

– Где их нет!

– Вы проигрываете борьбу с «тихоновским» уклоном за умы и сердца прихожан?

– Мы ведём работу. Успехи есть, но они скромнее, чем нам хотелось бы.

– Вот и я о том же. Советская власть, не сомневаясь в лояльности «Живой Цркви», хочет помочь в вашей работе.

– Благодарим, – поспешно сказал Мальцев.

– Подождите благодарить, – ответил Евгений Евгеньевич, – нам нужны фамилии настоятелей, кто плохо отзывается об обновленцах.

– Так любой, кто не наш, плохо и отзывается!

– Нет, нужно конкретно, кто что говорил и с какой целью. Ваши враги – это наши враги, Иван Николаевич.

Мальцев сглотнул слюну.

– Что я должен сделать?

– Только то, что слышали: составить списки тех, кто плохо говорит о «Живой Церкви», и передать их мне. Это ваш долг как пастыря и как гражданина. И ещё: если вдруг увидите кого в городе из бывших дворян или белогвардейцев – их сейчас много изо всех щелей повылазило, – то сообщайте. Видеться будем здесь или где назначу, нечасто, раз в две – три недели. И, пожалуйста, если кто спросит, с кем это вы тут прогуливались, скажите, что знакомый коммерсант из Питера приехал на родину и случайно встретились.

– Вы меня считаете агентом? – выдохнул Мальцев.

– Ни в коем разе, уважаемый Иван Николаевич, только другом и помощником в борьбе с врагами Советской власти. Вы же обещали в восемнадцатом году помогать Советской власти, не забыли?

– Я всё помню, разрешите откланяться? – попросил Мальцев. – У меня скоро вечерня, надо подготовиться.

– Я понимаю, Иван Николаевич, конечно, ступайте.

Собеседник приподнял кепи в знак прощания и пошёл в сторону моста.

Иван Николаевич был расстроен. Опять ему не дают покоя чекисты. Кажется, война позади и его услуги более не нужны: контрреволюция разбита, сопротивление буржуазии сломлено. Зачем опять эта агентурная работа?

Но выбора у священника-обновленца Мальцева не было. Единожды попав в объятия Чрезвычайной комиссии, как бы она потом ни называлась, человек попадал навсегда.

«Может, сообщить им про Варакина? – подумал Мальцев. – Приехал неизвестно откуда, ведёт себя вызывающе. Может, враг? И про попов-«тихоновцев» надо написать: кто им дал право называть «Живую Церковь» антихристовой?»

После вечерни, придя домой, он спросил жену:

– Никто не интересовался?

– Да нет, а что так?

– Ничего, дела старые.

– Боязно мне, Иван Николаевич!

– Дура, языком не мети, беду накликаешь, а у нас дитё малое. Я не хочу, чтобы доча в приюте росла.

Сотрудник Вологодского отдела ОГПУ Евгений Евгеньев – этот звучный псевдоним он придумал себе вместо глупой местечковой фамилии – в тот же вечер составил рапорт, где сообщил, что произведена вербовка агента, которому дан оперативный псевдоним Малец. С кличками агентов в отделе не мудрили – это служебная информация, и никто чужой её знать не будет, можно бы и вообще обойтись без клички, но такие правила.

Москва поставила задачу – разложить изнутри православную церковь, лишить её единства и по частям, объявив врагом нового строя, покончить с проклятым наследием прошлого. Вера должна быть одна – в построение социализма, остальное – это опасные заблуждения. Борьба с врагом вступила в новую стадию, и органы внутренних дел советской страны к этой борьбе были готовы.