Цитаты из книг автора «Александр Балыбердин»

музыканта к другому, вы вряд ли сможете составить впечатление обо всем произведении. Большинству из нас, вообще, будет трудно понять, что происходит. Вот вступили скрипки и виолончели, полились нежные звуки арфы, зазвучало соло гобоя, напряженно запульсировали струнные, ударили барабаны и литавры. Если вы не слышите целиком весь оркестр, то труд отдельных музыкантов может показаться полной бессмыслицей. Но, если известно, что оркестр исполняет знаменитую «Оду к радости» Бетховена, то труд каждого исполнителя наполняется значением и смыслом. И, наоборот, слушая партию первой скрипки и наблюдая за тем, как музыкант вкладывает в нее все свои умения и душу, мы можем составить впечатление обо всем произведении. Как заметил Вертгеймер, «мы получаем возможность по одной части целого что-то заключить о структурном принципе этого целого»32. Тогда понятно, почему ученые, буквально «разложив на части и собрав» человека, общество, религию, культуру, просвещение, любовь и саму жизнь, до сих пор так и не смогли дать им исчерпывающего определения.

не одно и то же семья – до и после развода или народ – до и после гражданской войны. Как бы не старались психотерапевты и революционеры собрать после очередной «расчлененки» семью и народ. Почему? Потому что, в действительности, целое – это не просто сумма частей, а особая реальность, которая больше и качественно сложнее, чем любая сумма составляющих. Не знаю, поймут ли это математики, но философам – особенно тем из них, кто изучает особенности восприятия человеком окружающего мира – известно, что «4» всегда больше, чем просто «2+2». В науке этот подход возник в рамках гештальтпсихологии, название которой происходит от немецкого слова Gestalt29, которым принято обозначать «пространственно-наглядную форму воспринимаемых предметов, чьи существенные свойства нельзя понять путём суммирования свойств их частей»30. В качестве примера можно привести мелодию, которую человек узнаёт даже в том случае, если она транспонируется в другую тональность – получается, что звуки другие, а мелодия – та же. Так при взгляде на рисунок человек, как правило, более ярко и живо воспринимает не фон, а размещенную на нем фигуру, а окружность, нарисованная пунктиром, воспринимается человеком именно, как окружность, а не как последовательность коротких отрезков. Случается, что человек, даже сто раз перечитав хорошо знакомый ему текст, не замечает ошибок или опечаток. Гештальтпсихология объясняет это тем, что, как мелодия – больше, чем простая сумма звуков, также слово – больше, чем сумма букв. Поэтому при чтении сознание стремится организовать текст в максимально доступное для понимания целое и подсознательно восполняет допущенные в нем «дыры» и пробелы, в результате чего человек не замечает ошибок и опечаток. В декабре 1924 года немецкий философ и психолог Макс Вертгеймер (1880—1943) в речи на заседании Кантовского общества так выразил основную идею гештальтпсихологии: «Существуют связи, в которых не из отдельных кусков и их соединения выводится то, что происходит в „целом“, а наоборот – то, что происходит в одной из частей этого „целого“, определяется внутренними законами структуры этого целого»31. В качестве примера Верхгеймер предложил представить мир, как огромное плато, на котором на большом удалении друг от друга расположились музыканты и играют, все вместе – одно произведение, при этом каждый – свою партию. Если произведение, которое они исполняют, вам неизвестно, то, переходя от одного

личности и бытия, то при чем здесь «фиброзно-мышечный полый орган, обеспечивающий посредством повторных ритмичных сокращений ток крови по кровеносным сосудам»28, как определяет сердце «Википедия»? Как в этом «центральном моторе кровообращения» могут «гнездиться» гнев и зависть (Еккл. 9, 3; Иак. 3, 14)? В каком из желудочков – правом или левом? Однако еще сто лет назад эти вопросы показались бы странными. Потому что они всецело, как говорится, родом из наших дней и головы нашего современника, убежденного в том, что существует только то, что можно потрогать руками, взвесить, вычесть и разделить, а, если обратно сложить и умножить, то получиться тоже самое. Потому что, будто бы, целое – это просто сумма частей. Как, например, будто бы можно поймать лягушку, разрезать на части, затем снова собрать и быть уверенным в том, что ты не только постиг суть лягушки, но и в итоге получилась та же самая лягушка. Более того, наш наукообразный современник уверен, что подобным образом можно «разобрать» на части, а затем «собрать» без последствий не только бабочку или лягушку, но любой живой организм – человека, семью и даже целый народ. Между тем, для всякого нормального человека очевидно, что живая лягушка и мертвая лягушка – это не одна лягушка, а две разных лягушки. Как и бабочка, весело порхающая с цветка на цветок, и бабочка, приколотая булавкой к витрине – это не одна и та же, а две разных бабочки. Как

этим интересен миллионам людей. Пример Юлии Липницкой, олимпийской чемпионки Сочи в фигурном катании, показывает, что зрелости в спорте сегодня человек может достигнуть в 15 лет. Пример Александра Пушкина, Василия Калинникова, Исаака Левитана свидетельствует о том, что к 30 годам человек может стать зрелым поэтом, композитором или художником. Из истории науки известно, что многие выдающиеся ученые сделали свои главные открытия и достигли научной зрелости к 40 годам. Тогда же, как правило, человек достигает зрелости в профессии. И все же слова Альберта Эйнштейна о религии заставляют задуматься над тем, что иногда даже гению не всегда понятно то, что очевидно для простой бабушки. Потому что талант, одаренность, гениальность и подлинная зрелость – не всегда одно и тоже. Размышляя о зрелости, мы, как правило, учитываем не только достижения человека в какой-то одной области, но нечто большее, а именно – целостность всей его жизни и всей его личности. Что выразить на языке современной культуры или науки непросто, потому что они сами, в значительной степени, утратили целостность. Почему четыре больше, чем дважды два? Если бы Альберт Эйнштейн проявил по отношению к Библии ту же зрелость, интерес и настойчивость, что и по отношению к «электродинамике движущихся тел», то непременно заметил бы, что красной нитью через все страницы этой великой Книги проходит мысль о целостности бытия, жизни и самого человека, которую люди утратили в грехопадении и вновь обрели со Христом. Однако чтобы увидеть это и оценить, надо вспомнить слова и понятия, которые современным человеком или забыты или употребляются совсем в другом смысле и значении. Одним из них является «сердце», которое в тридцати девяти книгах Библии упоминается 925 раз. Возможно, кто-то спросит: если наш разговор – о целостности

истории не известно. Впрочем, можно привести немало примеров и тому, что достижение почтенного возраста само по себе также еще не гарантирует зрелости. Даже, когда речь идет о гении. В 1954 году семидесятилетний Эйнштейн в письме к немецкому философу Эрику Гуткинду так выразил своё отношение к религии: «Слово „Бог“ для меня всего лишь проявление и продукт человеческих слабостей, а Библия – свод почтенных, но всё же примитивных легенд, которые, тем не менее, являются довольно ребяческими. Никакая, даже самая изощрённая, интерпретация не сможет это (для меня) изменить»27. Интересно, что Эйнштейн думает о религии и Библии сегодня, спустя шестьдесят лет после своей смерти? Известно, что на сегодняшний день в мире напечатано более 4,7 млрд. Библий или её отдельных книг. Библия полностью или частично переведена на 2400 языков. Когда пожилой и всемирно известный ученый называет Библию «сводом примитивных, довольно ребяческих легенд», о чем это говорит – о его зрелости или о том, что даже такой гений в области физики, как Альберт Эйнштейн, в других областях этой зрелости не достиг? О том, что, сломав многие стереотипы в науке, великий физик так не преодолел стереотипов и предубеждений своего века, своей среды, своего круга общения? Так и не понял, что Библия – это не учебник физики или истории, не собрание древних легенд и мифов, а живой опыт человечества, который может стать и твоим личным опытом, и именно

Беседа 6. Когда приходит зрелость? Может ли бабушка быть мудрее Эйнштейна? Первое, что приходит на ум, когда задумываешься о зрелости – мысль о пенсионном возрасте, с которого она будто бы начинается. Однако думать так, означало бы отказать в зрелости миллионам людей, которые так и не дожили до пенсии, и среди них – классикам русской литературы, которым в год смерти исполнилось: Александру Блоку – 42, Александру Пушкину – 37, Николаю Рубцову – 35, Сергею Есенину – 30, Михаилу Лермонтову – 26. Столько же – 26 лет было Альберту Эйнштейну, когда он сформулировал основные положения теории относительности25, а основателю высшей алгебры французу Эваристу Галуа, смертельно раненному на дуэли, было немногим более 20-ти. Двадцатилетним бился на Неве со шведами новгородский князь Александр, которого в 2008 г. миллионы участников всероссийского проекта «Имя России» – телезрителей, радиослушателей и интернет-пользователей – назвали самым знаменитым соотечественником26. Святой князь Александр умер в возрасте 42 лет. Если увериться в том, что зрелость наступает с выходом на пенсию, то получается, что своим идеалом россияне назвали «незрелого» человека. Но можно ли назвать «незрелого» человека «святым»? И разве может «незрелый» человек так жертвенно и деятельно любить Бога и свое земное Отечество, как любил их святой благоверный великий князь Александр Невский? Хотя с другой стороны, стоит задуматься – будь названные выше гении, действительно, зрелыми людьми, возможно, Пушкин, Лермонтов и Галуа не полезли бы под пули недоброжелателей, революционные метания Блока и Есенина не закончились столь трагически, а Николай Рубцов не погиб в бытовой ссоре со своей невестой. Однако, как известно, сослагательное наклонение

Понял, что есть только один способ сделать что-либо настоящим или по-настоящему – сделать это с любовью к Богу и ближнему. Понял, что всё настоящее в нашей жизни – это то, что мы сочинили, познали, открыли, написали, преподали, сделали с любовью. Поэтому, чем больше в этой жизни мы сделали не для себя, тем больше в ней настоящего. Понял, что настоящей можно назвать только ту жизнь, которую ты прожил не для себя, а для других, с любовью к Богу и ближнему. Кто дорос до понимания этого – тот и взрослый.

поститься не по церковному уставу, а по своему «велению и хотению». Следует добавить, что к тому же церковная жизнь постоянно обращает нас к жизни святых – Богородицы, апостолов, святителей, преподобных и мучеников, мысленно оказавшись рядом с которыми, ты понимаешь, что, во-первых, рядом с ними не стоял, а во-вторых, что святость этих настоящих людей, в действительности, принадлежит не им, но есть святость Христа, истинного Бога и подлинного Человека. Поэтому естественным результатом правильной церковной жизни является смирение и проистекающее из него желание встретить Христа и, следуя за Христом, обрести настоящее и наполниться настоящим. Как, например, это происходит в церковных Таинствах. Прежде всего, в Таинстве Евхаристии, когда за Божественной литургией, стоя перед Престолом Божиим, мы причащаемся Святых Христовых Таин, соединяемся со Христом и входим в радость настоящей жизни. Неслучайно, для взрослых путь к Причастию лежит через исповедь – смиренное признание своего несовершенства. Счастлив тот, для кого это стало понятным и естественным с детских лет. Но также счастлив и тот, кто понял это по мере взросления, возрастания «в полную меру возраста Христова». Когда не теоретически, а уже опытно понял, что главное в жизни – не своё, а настоящее, которое неразрывно связано с любовью к Богу и ближнему.

осуществления? Очевидно, что это непросто. Но было бы несправедливо, если, поставив перед человеком столь непростую задачу, Бог не дал средство для её решения и достижения желанной цели – смирения себя. Прекрасное средство от героизма и гордости – сама жизнь. Особенно, семейная, в котором, как только супруги перестают жить друг для друга и начинают героически «тянуть одеяло» на «себя любимого», так вскоре рвётся на части не только пододеяльник, но и всё остальное, включая нажитое в браке имущество и детей. Семейная ссора, логика которой проста и примитивна, как правило, начинается с вопроса «кто в семье главный?», включает обязательное перечисление всего, что сделал или не сделал каждый из супругов и последовательно развивается от робкого нежелания слышать друг друга до острого нежелания видеть друг друга. Поэтому чтобы исправить ситуацию и заделать образовавшуюся между супругами трещину, надо пройти тот же путь в обратном порядке – научиться не только видеть, но также слышать друг друга, не унижать себя перечислением заштопанных носок или поездок к теще и, дойдя до вопроса «кто в семье главный?», раз и навсегда решить, что главный в семье – не муж или жена, а Бог или Любовь – что, на самом деле, одно и тоже. Потому и жить в семье следует не по «щучьему велению, по моему хотению», а по воле Божией. О чём в молитве при венчании православных супругов сказано: «Да поживут по воле Твоей», а в народе говорят: «Совет да любовь!». Так или иначе, супружеская жизнь – не только действенное лекарство от гордости и героизма, но и прекрасный повод для покаяния, смирения и подвижничества, как жизни не своим и не для себя. Еще в большей степени это можно сказать о жизни церковной. Особенно, в дни поста. Потому что, какие бы благочестивые планы ты не строил, о каких бы подвигах по своей гордости не мечтал, в конце поста каждый раз ты осознаешь почти полную неспособность жить настоящим и почти непобедимое своеволие, которое, среди прочего, проявляется в неизбывном желании

различие, своего рода «пропасть», в которую легко упасть и пропасть. Это различие в том, что, если подвижник ищет правды и воли Божией, то герой творит свою волю и добивается своей правды. Размышляя над тем, как преодолеть эту «пропасть», Булгаков считал, что находится одновременно на обеих её сторонах, быть одновременно и героем и подвижником нельзя. Он писал: «Одно должно умереть, чтобы родилось другое, и в меру умирания одного возрастает и укрепляется другое. Нужно „покаяться“, то есть пересмотреть, передумать и осудить свою прежнюю душевную жизнь в ее глубинах и изгибах, чтобы возродиться к новой жизни. Вот почему первое слово проповеди Евангелия есть призыв к покаянию, основанному на самопознании и самооценке. „Покайтесь, ибо приблизилось Царство Небесное“ (Мф. 3, 1). Должна родиться новая душа, новый внутренний человек, который будет расти, развиваться и укрепляться в жизненном подвиге»24. О том, что путь к настоящему лежит через покаяние, преодоление героизма и гордости, свидетельствует, прежде всего, Сам Христос, Сын Божий. Призвав Своих учеников в Небесное Царство, Христос говорил, что его населяют «нищие духом», «плачущие», «кроткие», «чистые сердцем», «миротворцы», «алчущие и жаждущие правды», неправедно гонимые и униженные (ср. Мф. 5, 3—11). Ни героев, ни гордецов среди граждан Небесного Царства нет. Но как смирить себя, побороть героизм и гордость, если, как утверждает аналитическая психология, каждому человеку от рождения присущ «архетип героя», помогающий ставить цели и добиваться их