Глава Восьмая. Василиса Прекрасная

– Василиса Лелеевна, тут к вам хмырь какой-то! – не здороваясь, прокричала с порога огромная, квадратная, тяжеловесная бабища. Её фигура закрывала весь дверной проём, голову перевивали толстые чёрные косы, а там, где у всех остальных обычно случается талия, красовался кокетливый передничек, никак не вязавшийся с квадратной челюстью и бицепсами их обладательницы.

Иван переступил с ноги на ногу и подивился:

– Вы – домовой?

– Я – домовая! – обиделась квадратная женщина. – Нешто непонятно?

Ивану было понятно. С такой домовой, собственно, и охранной печати не требовалось. Домовая походила на гренадера лейб-гвардии Божественного полка – только усов не хватало. Однако вслух Иван свои догадки озвучивать не решился – домовая была с него ростом, а такое редко встречалось. Вместо этого он сказал пароль, открывающий все двери:

– Я – новый участковый врач. Иван Велесов.

– Ну, проходи, коли не боис-ся, – неоднозначно протянула домовая, не двигаясь с порога ни на миллиметр.

Иван вздохнул и стал протискиваться внутрь, постепенно отжимая домовую плечом и гадая, почему, собственно, ему нужно бояться. Понятно было, что Василиса Прекрасная – навень, но ведь дама же. И по слухам – невероятно красивая. Только сильно в годах и на пенсии.

– Дуй в столовую, – распорядилась домовая.

– В столовую? – поразился Иван, оглядываясь и гадая, откуда в деревенской избе столовая.

– Да ноги оботри, обормот! Куды ж ты прес-си по помытому! – снова рассвирепела домовая. – Ща, погодь…

Она ловко вытряхнула немаленького Ивана из кроссовок и сунула его в огромные ношеные клетчатые тапки. Иван машинально шагнул вперёд и чуть не поймал лицом косяк – нога тонула в чужой обувке. Он ещё раз глянул на хмурую домовую, но спорить не решился. Так и заскользил в тапках, как в лыжах, по только что натёртому мастикой паркету в указанную сторону, стараясь не сильно отрывать стопу от пола и в восхищении крутя головой. Изба была огромная и внутри больше походила на дворец.

Ох, не проста оказалась Василиса Прекрасная!

Дверь в столовую была гостеприимно распахнута, и оттуда потягивало чем-то сладковатым. Василиса Лелеевна сидела спиной ко входу, но вопреки ожиданиям – не за столом, а верхом на нём. И, если бы Иван не знал из карточки, что заслуженная бабуля разменяла второй век, он бы не дал экстравагантной старушке больше тридцати лет.

Изящная, хрупкая, затянутая в элегантный твидовый костюм с узкой юбкой, в меру открывающей бесконечные ноги, – она сидела так прямо, словно проглотила клюшку для гольфа. В грациозно отставленной руке дама держала длинный янтарный мундштук с чёрной сигаретой, с кончика которой тонкими слоистыми кольцами плыл под потолок синеватый дым. Иван принюхался.

– Опиум, чернослив и отборный табак из Кентукки… – раздался хриплый голос, прежде чем Иван успел открыть рот.

Василиса живо обернулась. Глаза у неё были фиолетово-синими, словно лепестки газовой конфорки. Иван почувствовал, как в груди словно кипятком обдало.

– Вы ведь…

– Нет, я не правая, – хрипло рассмеялась Василиса. – Я – гарпия, мой дорогой.

– Так не водятся на Руси, вроде… – пробормотал Иван, лихорадочно припоминая всё, что ему известно о гарпиях. На ум приходили только греческие корни и способность воровать души. Но имя в карточке было очень простым. – Василиса Лелеевна Прекрасная?

Сказал – и спохватился. Приветствие вышло максимально бестактным. Таким, как Василиса, наверное, полагалось целовать руку. Или даже «лобызать кончики пальцев».

– Прекрасная я по мужу, – легко согласилась Василиса, с интересом рассматривая Ивана и игнорируя остальные предложения о корнях её родословной.

– Так вы замужем? – ляпнул новую бестактность Иван.

Василиса изогнула бровь и ничего не ответила. Стоило ей обернуться – стало понятно, что все её годы с ней, и дело было вовсе не в морщинах. Полученный опыт, знания и характер наложили на черты лица свой отпечаток. Что совершенно не делало её менее привлекательной. Как и абсолютно седые серебряные волосы, уложенные в пышное каре.

– Уже нет, – наконец ответила она и, помолчав, добавила ровным тоном: – Мы, гарпии, на свою беду бессмертны. Словно боги…

С этими словами Василиса Лелеевна стряхнула пепел прямо на пол. Из боковой двери, как по команде, вылетела разъярённая домовая с совком и веником. Бурча что-то под нос, замела пепел на совок и выскочила через ту же дверь, в которую ворвалась, громко шваркнув ею напоследок. Появление домовой не произвело на хозяйку избы ни малейшего впечатления. Она всё так же выжидательно улыбалась Ивану.

– Я – новый участковый врач, – сказал Иван, потому что молчание начинало сильно тяготить. – Вот… обхожу пациентов.

– Я так и думала… – улыбнулась Василиса губами, но не глазами, и выпустила аккуратное колечко дыма. – Однако я совершенно забыла о правилах приличия. Как вас зовут, мой милый мальчик?

– Иван Велесов, – представился Иван, припоминая, когда его в последний раз называли «мальчиком». Милым так и вовсе не называли никогда.

– Замечательно, – снова улыбнулась гарпия и указала на антикварное кресло с изогнутыми ножками. – Присаживайтесь. Итак, вам уже доложили, что я в старческом маразме?

Иван втиснулся в кресло, которое слегка жало ему в боках, и улыбнулся:

– Нет, ну что вы… В вашей карточке есть отметка о некоторых трудностях в…

– Не оправдывайтесь, – прервала его на полуслове Василиса и снова невозмутимо посыпала пол пеплом. Хлопнула дверь. Иван вздрогнул. Домовая, матерясь сквозь зубы, замела сизую пыль на совок и исчезла. – В маразме есть своя прелесть. Я, к примеру, могу говорить что хочу или делать что вздумается. Согласитесь, не все имеют такую возможность. Получается, что только сумасшествие даёт нам полную свободу, нет? Ведь люди, у которых всё в порядке с мозгами, так или иначе ограничивают себя рамками. Я бы даже сказала, что количество извилин у человека обратно пропорционально свободе, которую он готов себе дать. Проще говоря, чем личность умнее, тем больше рамок и границ она себе устанавливает. Весьма глупых границ, как по мне. И здесь не может не поражать добровольность этого процесса.

Ивану стало весело и неловко одновременно. Весело – потому что смотреть на Василису было одно удовольствие, а неловко и грустно – от того, как тонко и уязвимо бывает сознание. Впрочем, Василиса совершенно не производила впечатление больной. Ухоженная, подтянутая, с ясным взглядом…

Словно прочитав его мысли, гарпия легко спрыгнула со стола и хлопнула себя ладонью по бедру, затянутому в твид.

– Ну что-то я забыла о правилах гостеприимства, – хищно потянулась она и блеснула синевой глаз. – Иван, а не выпить ли нам кофе с коньячком?

– Так утро же ещё… – Иван покосился на массивные часы на каминной полке.

– И то верно. Да и цедить коньяк в час по чайной ложке – страшный моветон, – заметила обладательница эксцентричных манер, осыпая себе на плечо серебристый столбик пепла, и гаркнула в сторону двери: – Груша! Принеси нам с Иваном рому! Да ту самую бутылку тащи, что мне в прошлом веке, в пятьдесят первом, подарили. С затонувшего крейсера… как его там?

– А у Ивана задница не слипнется такой дорогой ром хлестать? – вездесущая домовая Груша, как по мановению волшебной палочки, появилась в проёме, позвякивая хрустальными бокалами на подносе.

– Мне нельзя! – предпринял последнюю попытку Иван. – Я на работе.

– Ваша работа, молодой человек, следить за тем, чтобы я не начала чудить!   – строго отчитала его Василиса. – А я всенепременно закапризничаю, если сейчас не выпью преотличнейшего рому. Вы хотите, чтобы я начала чудить, мой милый мальчик? – глянули в душу Ивана синие горелки.

– Нет! – абсолютно честно ответил Иван, наблюдая, как Груша расставляет на столе тяжёлые хрустальные бокалы, блюдо с припорошенными корицей дольками ананаса, лимона и дыни, и какую-то пыльную пузатую бутылку тёмного стекла. И откуда только всё это добро взялось в доме Василисы? Явно не из единственного на всю деревню ларька.

Гарпия тем временем ловко подцепила бутылку узловатыми пальцами, залихватски вытащила пробку зубами и, сплюнув её в дальний угол, наполнила бокалы на треть.

– Тогда пейте! – подытожила она, и её бокал влетел в бокал Ивана с неотвратимостью тарана.

Иван хмыкнул и пригубил ром, поглядывая, как гарпия выпила содержимое своего бокала залпом и хищно впилась абсолютно белыми зубами в дольку ананаса.

– А как вы тут очутились, Василиса Лелеевна? – спросил Иван, аккуратно пристраивая почти нетронутый бокал на стоящий тут же кривоногий столик.

Однако данный манёвр не укрылся от внимания Василисы. Она яростно полыхнула на Ивана своими невозможными синими глазищами и плеснула себе ещё полбокала рома.

– Позор для такого крепкого мужчины пить меньше, чем дама, мой милый мальчик, – сказала она, выгибая бровь. – Хотите поговорить – выпейте нормально. Уж если у меня язык развяжется, так уж баш на баш. С вас тоже максимальная откровенность.

Иван усмехнулся, но спорить не стал. Поднял бокал, чокнулся с невозмутимой Василисой и опрокинул в себя напиток одним махом.

Ром бабахнул в желудке огненной петардой. В ушах тут же зашумело, а мир вокруг стал ярким и выпуклым, как стекляшка-секретик, обнаруженный под завалами из сухой листвы, земли и мусора.

– Ого! – прохрипел Иван и вгляделся в бутылку, пытаясь разглядеть этикетку, но та была вытерта и абсолютно нечитаема. – Ничего себе ром!

Василиса, допившая свою порцию, самодовольно улыбнулась.

– Бьюсь об заклад, вы ещё много чего в этой жизни не видели, Иван, – ответила она и снова потянулась к бутылке.

Иван подумал, что такими темпами он через четверть часа превратится в настоящую недвижимость. И это при том, что пить ему было не привыкать. Он замер, задумавшись о последнем утверждении. Память ничего не подсказывала. Поднаторел на студенческих пьянках? Или габариты тела позволяли выпить, не пьянея, гораздо больше других? Воспоминания не шли, а коварный ром Василисы делал своё гиблое дело.

А вот сама Василиса была в полном порядке, судя по внешнему виду. Только слегка раскраснелась. Она деловито наполнила бокалы заново, вручила один Ивану и коротко, чокнувшись, снова выпила.

Понимая, что спорить бесполезно, Иван влил в себя ром. Едва не задохнулся, но Василиса впихнула ему в рот дольку лимона. Иван прожевал лимон прямо с коркой, вытер слёзы и откинулся на спинку кресла.

Василиса закинула ногу на ногу, вставила в рот мундштук и, взмахом руки отсекая попытки Ивана помочь ей прикурить, сама чиркнула спичкой, которую ловко выудила из обычного, хотя и чрезвычайно потрёпанного коробка. Вдохнула дым и, как ни в чём не бывало, велела:

– Спрашивайте, мой мальчик!