– Свадебные гулянки – это зло однозначно, – сказала Ева. – У меня вот тоже есть история. Знаете у Свенского монастыря луг? Там часто свадьбы справляют. Вернее, не то чтоб справляют, а типа одно из памятных мест, куда традиционно заезжают отметиться. Как собака кусты помечает – так и тут: надо везде замочки-ленточки повесить. Вы уже развелись, а замочек с сердечком висит и висит. Рассказали мне люди, которым доверяю. Врать точно не стали бы. Прикатила свадьба на тот луг. Уже несколько знаковых мест посетить успели, водочки не раз тяпнули. Пока к Свенскому подъехали, жениха развезло. А там, на лугу, солнцепёк (июль месяц ведь) – кругом ни деревца, чтоб в теньке побыть. Ну, ещё выпили – тут у жениха совсем в голове помутилось. Видать, не только опьянел, но и тепловой удар словил. Захотелось ему в речке искупнуться – прям нестерпимо. Стал с себя одежду срывать. Родичи останавливают, удержать пытаются, умоляют. Бесполезно. Мать родную до слёз довёл, невеста в истерике. Его от воды оттаскивают, а он кулаками отбивается – машет направо-налево. Ну, плюнули – мол, пускай. А там русло широкое, глубина большая, течение быстрое. Он сиганул с высокого берега – купается, веселится. Ему кричат: мол, далеко не заплывай. А он взял – на другой берег переплыл. На той стороне места дикие, заросшие. Он под куст сел и сидит дрожит. Вроде оклемался – поднялся, стал орать: мол, обратно не переплыву, сил не хватит. Что делать? – спрашивает. Лодку с собой, конечно, на свадьбу никто прихватил, а рыбаков поблизости не видать. Чтоб попасть с одного берега на другой, не переплывая, надо ехать, считай, через весь город. В тех местах мостов нету. Подумали-подумали – отправили одного из шофёров. Горе-жених поначалу сидел ждал. Потом, видать, опьянение опять взыграло – стал требовать, чтоб ему бутылку с водкой перекинули. А как её перекинешь? Далеко ведь. Гости пожалели, что эта свадьба вообще состоялась. Кинулся дурак опять в реку. Ему кричат: не лезь, за тобой, мол, шофёр уже едет. А этому всё равно. Течение стало сносить – мышцы устали, плывёт кое-как, барахтается. Вот вроде к берегу подплывает, а тут раз – скрылся под водой. Торчала макушка над поверхностью – и больше не торчит. Миллисекунда – и нету человека. Невеста к воде бросилась, повалилась на колени, стала звать. Кричит: мол, забери меня, жить без тебя не смогу. И тут вынырнула из воды рука, ухватила её за волосы, на кисть намотала да потащила. Она визжит, упирается, даром что сама просилась следом на тот свет. Тогда тот, под водой, за волосы рванул – да и выдрал с мясом. И фату свадебную утащил. Итог: жених – утопленник, невеста без скальпа и в психушке на всю жизнь. Вот так.

Помолчали, поразмышляли, покачали головами.

– Труп не нашли? – спросил Иннокентий.

– Не нашли. Ни там, ни ниже по течению. Будто растворился.

– Может, его съели? – предположил Костя.

– Ага, акулы, – усмехнулась девушка.

– Акулы у нас не водятся, а вот черепаха вполне может кусочек мяса от трупа себе на ужин отщипнуть, – сказал четвёртый голос.

У дверей сутулый тип в малиновом пиджаке – тот, что за столом пялился на Костю. На вытянутой ладони – черепаха с лоснящимся чёрным панцирем. Переминается с лапы на лапу.

Ребята уставились на диковинное пресмыкающееся.

– Ух ты! – воскликнула Ева. – Черепаха! Живая! А вы зачем её сюда принесли?

– Она сама пришла. Я её в коридоре встретил. Выхожу из зала – смотрю, ползёт. Дай, думаю, подберу да отнесу к речке.

– Она, наверное, чья-то, – предположил Кеша. – На воле долго не проживёт.

– Не-е-е-е-е, – отмахнулся малиновый. – Это ж дикая, европейская болотная.

– Первый раз слышу, чтоб у нас черепахи водились, – недоверчиво буркнул парень.

– Всё верно, – возразил Костя. – Из детства помню: нас на экскурсию в краеведческий музей водили, там на целый этаж чучела зверей. Среди них европейская болотная черепаха. На вид такая ж, чуть помельче. Мы удивились, кто-то спросил у экскурсовода: а что тут черепаха делает? Экскурсовод ответила: мол, в наших краях водятся близ водоёмов, даже в городской черте. Людям только показываются редко.

– Вот-вот, это ты правильно говоришь, – похвалил малиновый пиджак и зачем-то сунул зверушку во внутренний карман. – Они и правда редко показываются. А тут прям в коридоре ресторана. Не к добру… – Он задумался, пьяноватый взгляд стал блуждать по площади. Остановился на кособоком троллейбусе, что дожидался своего часа на конечной. – Меня Володя зовут, – объявил наконец новоприбывший, энергично пожал руки парням, поклонился девушке. – Дядя Володя, – добавил веско.

«Бонд. Джеймс Бонд», – мысленно усмехнулся Костя.

– Вы родственник жениха или невесты? – поинтересовался Кеша.

– Да я так… Друг семьи, можно сказать. Позвали – пришёл.

– Почему вы сказали, что черепаха в коридоре – не к добру? – спросила Ева.

– Потому что такого не бывает, – последовал ответ.

Трое молодых переглянулись, пожали плечами.

– Загадками говорите, дядь Володь, – сказал Кеша.

– Говорю, как есть. Знаете, что тут было до того, как десятый построили?

Никто не знал.

Из-за угла появился мужичок в рабочем комбинезоне и кепке – явно в подпитии и чем-то недоволен. Бубнит матюки. В руке ящик с инструментами. Протолкался меж курящих, распахнул дверь, складчатая шея померкла в полутьме вестибюля.

Дядь Володя поглядел ему вслед и произнёс:

– Досадно, когда выдёргивают на работу в неурочный час… О чём я говорил? А, ну так вот! Деревня тут была. До войны, и в войну, и некоторое время после. Вот прям где эти пятиэтажки сейчас – тут и была. – Дядь Володя кивнул на соседние дома. – Помянем! – Извлёк из внутреннего кармана – того же, куда перед тем спрятал черепаху, – четвёрку водки и четыре пластиковых стаканчика.

– У вас в пиджаке, смотрю, целый склад всякой всячины! – усмехнулся Иннокентий.

– Хочешь жить – умей вертеться, как грица, – отозвался старший.

– Я пропущу, мне пока хватит, – отказалась Ева.

Дядь Володя состроил театральную обиду, поглядел на Евгению в упор.

– Болеешь?

Та улыбнулась, мотнула головой.

– Не уважаешь?

Посмеялись. Дядь Володя убрал лишний стаканчик, три оставшихся ловко рассредоточил между пальцами одной руки, другой свинтил пробку. Наплескал, раздал.

– За деревню. Не чокаясь!

Выпили.

– Как называлась-то? – спросил Костя, занюхав рукавом пиджака.

– Репчук, – ответил дядь Володя.

– Как? Репчук?

– Да-да, Репчук.

– Откуда такое название?

– Неизвестно. Может, по фамилии основателя. Деревня небольшенькая – дворов двадцать. А на отшибе ведьма жила, бабка. Ну… как бабка… лет тридцать пять, не больше. А то и меньше. Харя чернющая-причернющая! Страшно взглянуть. Люди порой шарахались от той черноты, да от глаз выпученных, да от волос всклоченных, да от костлявости её страшной. Идёт, бывало, по деревне – коровы не мычат, собаки не лают, куры не кудахчут, козы не блеют! Злющая-презлющая. Никто её не любил, сторонились. Ежели и заговаривали с ней, то по самой крайней необходимости. Правда, иные граждане, не шибко достойные, к ней за всякими услугами обращались – приворот сделать, отворот, сглаз навести, порчу. Подарки подносили… Но рассказ не о том. Как-то раз застали её, как она у коровы кровь высасывала. Ночью, значит, пробралась в хлев к одной семье – на бурёнку верхом вспрыгнула, как всё равно обезьяна, да и присосалась. А корова стоит себе – будто бы уснула. Не ревёт, не мычит, не сопротивляется, глазья закатила. Кошка в хлеву ночевала – взялась орать, глядя на такое дело. А хозяева чутко спали. Мужик примчался – глядь: ведьма корову высасывает! Она от коровьей шеи оторвалась, как зыркнет на него – глазища красные, клыки торчат – как иглы швейные. Пасть окровавленную разинула, зашипела, прыг – и нету. Где-то под потолком затопотала, лапами цоп-цоп-цоп-цоп-цоп – шустро-шустро. Перекрестился мужик трижды, в хате закрылся, до утра так и не уснул – куда там спать после такого. Селянам-то некоторым рассказал днём по секрету, но против ведьмы предпринимать никто ничего не стал – опасались. Позвали батюшку, тот в хлеву стены святой водой окропил, молитву прочитал. Корова долго мучилась, ревела – смотреть страшно, а вскорости издохла. С тех пор ведьма, когда мужика того на деревне встречала – прищуривалась эдак с усмешечкой. А потом у него ребёнок младший пропал. Пошёл поиграть с детворой – да как в воду канул. Искали-искали – никаких следов. Родители горем убиты; знают точно, что мальчик не жилец, а даже трупика нету, чтоб схоронить. Вроде как и мёртвый, а получается, что и не совсем, не до конца. Прошло с месяц или два. Шли мужик тот с женою через луг – тут, недалече, за холмом. Глядь – вдалеке посреди травы мальчонка стоит. Ну, родители – они на то и родители, чтоб своё дитятко даже на расстоянии признать. Телосложение, волосы, одёжка – всё его. Ринулись, стали кричать, звать – а он не шелохнётся, с места не двинется. Приблизились – сумели разглядеть черты и убедились уже точно: перед ними ихний ребёнок, а не чужой мальчишка. Только вот личико детское недоброе – ой, недоброе-е-е-е-е-е… Глядит исподлобья, с ухмылкой. Глаза хитрые-хитрые. Мамка с папкой уж близко, а он в траву – нырь! Трава не то чтоб высокая – по колено, а то и пониже. Подбежали – мальчонка словно испарился. Вот так, по щелчку! – Рассказчик звонко щёлкнул пальцами. – Мечутся-мечутся – никаких зацепок. Тут вдруг смех детский озорной поодаль. Озираются – возле перелеска тот же мальчуган. Они к нему – зовут, причитают. А он ручку-то подымает, а на ней когти вот такенные, с целый мой палец! Чёрные, острые. Он одним когтем чи-и-и-и-к – по горлышку себе водит. А потом подманивает родителей пальчиком. Муж жену за локоть хватает, останавливает силком. Та вырывается, криком кричит: мол, пусти к дитятке. А он прям в ухо ей орёт: это подменыш, дура! Она-таки вырвалась – мать разве остановишь, коль она ребёнка спасти хочет? Да она хоть гору с места сдвинет! Рванула к перелеску. Когда оказалась у опушки, малец шагнул в деревья и скрылся. Она следом. Пока отец добежал, их обоих уж нету. Шоркался-шоркался по перелеску, а толку никакого. Смекнул, что супружница его всё – пропала навсегда. Разгоревался, запил – хозяйство запустил, детей троих к бабке с дедом отослал, чтоб один на один с горем своим остаться, испить чашу до дна. Однажды рано-рано утром, до первых петухов, затемно ещё, услыхал за окном голоса – один детский, другой женский. Женский горестно выл, детский тихонько стенал. Проснулся, голова похмельная, сушняк мама не горюй. Прислушался. А они словно бы почувствовали, что прислушался. Вытьё прекратилось разом. Голос жены говорит: что ж ты, мол, муженёк, нас с дитятком бросил-то, а? А он и ответить не может. Лежит, глазами хлопает, в потолок глядит. Помолчали-помолчали, потом жена и просит: пусти, мол, в хату; ночью, мол, зябко на дворе. Он-то умом смекает: впускать никак нельзя – погибель. А ведь сердцу не прикажешь, сердцем слышит голос благоверной, с которой пятнадцать лет душа в душу. И дитё голосок подаёт: папа, папа, пусти домой, мы с мамочкой замёрзли. Папаша, значит, дал слабину: с кровати поднялся, пошёл в сени да дверку и отомкнул. Больше его не видали. Ну, как не видали. В привычном нам, человечьем состоянии – нет.

– Простите, – вклинился Кеша, – но откуда стало известно, что всё именно так? Кто свидетель, если в доме никого больше не было?

– Соседи слышали ближайшие, – без колебаний ответил дядь Володя. – Конечно, мелкие детали я уж сам додумал, но от этого история, кажется мне, не пострадала, а только выиграла… Люди видали потом, как троица в лес уходила. Мужик на работы в совхоз не явился, домой тоже не вернулся. Зато после замечали семейство то в одном перелеске, то в другом. Либо стояли истуканами, либо передвигались крадучись, как звери хищные, как рыси. В деревне да окрестностях ужас что началось. Массовый падёж скота, кошек да собак высосанных досуха находили. Потом один за другим пропали остальные дети той несчастной пары – теперь тоже кружили у деревни, как коршуны на охоте. Потом бабка с дедом туда же, другие родственники. Кто поумней да побоязливей – вещички пособирали да подальше уехали. Кто не успел, замешкался – тех участь, как вы понимаете, незавидная.