Костя в ответ что-то промямлил. Ему теперь ещё больше казалось, что он видит дурной сон и всё никак не может проснуться.

– Ты не рад нам? – спросил вдруг Герман. – Скажи честно – мы поймём.

– Э-э-э-эм… да рад конечно, о чём вы! – сказал Костя. – Просто неожиданно. И приглашение, и что вы… это… вдвоём…

Так вот кого ты повстречала в тот день, когда одним махом разрушила наши отношения и мечты, – возникла в голове ехидная, горьковатая мысль. Интересно, чем этот с лошадиными зубами так тебя очаровал, что ты взяла и послала меня подальше? Или тебе любой присядет на уши – и тут же за ним побежишь, как собачонка? А если завтра встретишь ещё кого-нибудь смазливого, кто тебе нассыт на мозги? Разведёшься с Германом?

Он глядел рассеянно на них, они – на него. Помолчали.

– Я тут, между прочим, с подарочками! – первым нашёлся Костя. – Это тебе. – Вручил Герману цветастый пакет с бутылкой коньяка. – А это тебе. – Сбагрил наконец дурацкий веник Полине. – Ну и небольшое, так сказать, дополнение, которое вам тоже не повредит. – Достал из внутреннего кармана конверт с купюрами, повертел перед виновниками торжества и ловко сунул в пакет с бутылкой, что жених держал в руке.

Они его поблагодарили, обняли сразу вдвоём. Внешне Костя излучал дружелюбие, а внутри его душил горький смех. Всё казалось до крайности нелепым – в жизни такого попросту не бывает. Даже штамповщики мыльных опер до подобных сюжетов не скатываются. Несуразица какая…

Тётки в халатах расставили последние тарелки с закусками. С лестницы докатился рой голосов. Гости хлынули в зал.

Костя нашёл себе местечко в углу у панорамных окон в лес. Пока народец подтягивался, он размышлял – а не сбежать ли? Но жадность победила. Нет, решил он, пока не нажру и не выпью столько, чтобы отбить траты на подарки, не уйду.

Пока папеньки-маменьки и прочие родственнички толкали убогонькие речи о «новой ячейке общества», «крепком браке», «совете да любви» и прочих банальностях, он втихаря поклёвывал заливной язык и изучал застольные лица. Дядьки в костюмах, нарядные тётки, древние старики да старухи, которых понавезли с дремучих малых родин, детишек тоже хватало – мелких хнычущих непосед и тех, что постарше.

Первый тост предваряла не одна речь, а почему-то несколько. Косте становилось всё скучнее. Взглядом он ловил каждый листочек, что пролетал за окном. Наконец стукнулись бокалами, выпили за молодожёнов. Пока гости вразнобой выкрикивали «Горько!», Костя под шумок налил себе ещё шампанского до краёв, выпил. Внутри разлилось тепло. Стало чуточку веселее.

Он покатал последний глоток игристого языком по дёснам, пострелял глазами – не глядит ли кто осуждающе.

Какой-то дядька смотрит. Жуёт, причмокивает не стесняясь – аж через стол слышно. Пялится с прищуром. Возраст – за пятьдесят. Щетинистое лицо, бульдожьи брыли, синеватые мешки под вечно слезящимися глазами. Явно выпить не дурак. Плечи широкие, ручищи – как лопаты, под ногтями грязь. Лысина, по бокам два неопрятных колтуна. Рубашка белая, воротник и манжеты застираны. Без галстука, верхняя пуговица застёгнута, давит на обрюзглую шею – аж смотреть неудобно. Малиновый пиджак сидит на нескладном теле плохо, недостатки сложения только больше выделяются, особенно сутулость, что грозит через годы перерасти в полноценный горб.

От колючего взгляда Костя поёжился, судорожно проглотил шампанское, опустил глаза. Поковырялся вилкой в тарелке, поглядел исподлобья.

Смотрит.

Чего он смотрит-то, а?!

Ладно, чёрт с ним, на здоровье. А мы на него вообще не будем обращать внимания. Демонстративно! Выкуси, старый!

О, горячее несут! Блюда с тушёным картофелем и котлетами. Костя для приличия подождал, досчитал до десяти – зачерпнул картошки, наколол двузубой сервировочной вилкой сразу две котлеты – вообще-то хотел одну, но так уж получилось, не стал противиться судьбе. Золотисто сверкающая маслом корочка хрустнула, зубцы утопли в сочной мякоти. Стал подкрепляться – шампанское здорово разогрело аппетит.

– Давай-ка, молодой, водочки с тобой тяпнем под горяченькое! – предложил ближайший сосед – усатый дядька. Не дожидаясь согласия, схватил бутылку «Смирновской», содрал крышечку, наплескал в две рюмки. – Ну, вот за этих вот! – кивнул на Германа с Полиной.

Костя коротко промычал в ответ. Выпили – вернулся к еде, принялся за вторую котлету. Но его вновь прервали.

Новоиспечённый глава семьи постучал вилкой по стакану с компотом. Собрание приумолкло.

– Пр-р-р-рошу внимания! – обратился он к гостям. – Теперь я хотел бы, чтобы пару слов произнёс безмерно дорогой мне человек, друг детства. Вместе мы прошли огонь, воду и медные трубы. Давненько не видались – так уж вышло… – Тут Костя прекратил жевать и напрягся. – … но когда мы с Полиной решили пожениться, я не мог не пригласить Константина. И позвонил ему. – Герман остановил взгляд на Косте. У того сердце заколотилось, желудок свело. Он считал, что подлянки на сегодня закончились, но вот такой его ждал новый сюрприз. Полина с блаженной улыбкой пациентки психдиспансера то влюблённо глядела снизу вверх на Германа, то восторженно на Костю – и так туда-сюда. А суженый-ряженый тем временем продолжал вещать: – Решиться на тот звонок мне, честно признаюсь, было непросто. Мы ведь давно не общались. Мало ли, как Константин воспримет моё внезапное появление и тем более приглашение на свадьбу. Но Костя как был моим верным другом, так и остался, несмотря на годы разлуки. Когда мы разговаривали, я слышал в его голосе радость – мы словно бы… как бы это сказать… крепко-крепко обняли друг друга. – Костя так вжался в стул, что заныла задница. Еда в желудке ходила ходуном. «Что ты, падла, несёшь?!» – Сказано – сделано! ВОТ ОН, ЗДЕСЬ! – почти проорал Герман и, как Ленин в светлое будущее, простёр руку в сторону Кости.

Взгляды обратились на «дорогого друга» – мужские, женские, старческие, детские. Людишки глазели с любопытством. Затрапезного вида мужик в малиновом пиджаке ещё сильнее сощурился, вытянул шею, как стервятник в африканской саванне.

Костя чувствовал, как подёргиваются мышцы лица. Самое противное в таком подёргивании – что его не унять. Губы, скулы, подбородок – всё приходит в движение. Твоё лицо – дрожащее желе; кажется, всем видно, как оно трясётся, хотя на самом деле окружающие вряд ли замечают.

Он непроизвольно сделал брови домиком, умоляюще уставился на Германа. Ладонь сама приподнялась со стола, мотнулась: мол, не надо, НУ ПОЖАЛУЙСТА!

Герман вытянул губы в шутливом укоре.

– Ну скажи хоть словечко, Кость, – сладко вымолвила Полина, склонив набок головку.

– Давай-давай, не тушуйся! – вякнул сосед, наплескал водки себе и Косте.

«Ну твари!» – подумал он. Прочистил горло, поднялся, не чувствуя ног, взял рюмку. Из-за того, что усатый набуровил с горкой, водка пролилась на пальцы, капнула на закуски.

Герман опустился на своё место. Теперь Костя возвышался над всеми присутствующими, как одинокая берёза посреди вспаханного поля.

– Я… это… ну… – вымолвил он, теребя край скатерти потными пальцами. – Д-д-д-да, мы с Германом давно знакомы… то есть… дружим ещё со школы. Наши пути… как это сказать… эм-м-м-м-м… со временем разошлись, но… – Он надолго запнулся, стал постукивать указательным пальцем себе по лбу. – Но… но… вот ТУТ! Мысленно, так сказать… духовно, как говорится… мы всё это время были вместе. Потому что столько пережили – вам и не представить! И когда Герман позвал меня на свою свадьбу – я, конечно, не мог отказать. Как выяснилось, его невесту я тоже немножко это… знаю. Да, немножко знаю. – Полина заулыбалась красным солнышком. – И, конечно, я за молодых очень рад. Я вам желаю всего самого, так сказать, доброго. Счастья, здоровья, процветания. Крепкого брака, ораву детей. Пьём за вас! – Он приподнял рюмку и добавил: – Ура! – Выпил, грохнулся на стул под рёв, которым взорвались собравшиеся.

Со всех сторон неслось почему-то не «Горько!», а похвалы Косте: «Молодчина! Как сказал-то, а! Настоящий оратор!» Герман подмигнул, показал два больших пальца. Полина послала воздушный поцелуй.

Усач гулко похлопал Костю по спине.

– Ну ты задвинул, брат! Вот это мощь!

Восторги стихли. Тогда Костя перевёл дух, налил себе дрожащей рукой шампанского, махом осушил бокал. Сочная, жирная отрыжка подступила к горлу. Рубашка под пиджаком взмокла. Только теперь он ощутил, как душно в зале. Пахло сопревшей сельдью, картофельным крахмалом, спиртом, по́том. Форточки в нижней части панорамных окон задраены шпингалетами, рычажки отломаны.

– А теперь – танцы! – зычно объявил отец невесты, взмахнул рукой и нечаянно стукнул супруге локтем в висок. Та сморщила лицо, двинула мужу кулаком в пузо. Он ойкнул, выпучил глаза, согнулся, осел на стул. Благоверная наклонилась к седеющим кустам, что торчали из его уха, и принялась нашёптывать сердитые слова, которых никто не слышал, – все ринулись в центр зала танцевать.

Звукач, что сидел в неприметной нише за пультом, нажал волшебную кнопку – и зал наполнился осатанелой кабацкой попсой – под синтезаторный бит старательно хрипела безумная баба.

Мало кто остался сидеть – только теперь Костя обратил внимание на необычное семейство: свиноподобную мамашу, её мужа – низкорослого индюка – и выводок из трёх жирненьких детишек. Все как на подбор одеты в чёрное – словно не на свадьбу пришли, а на похороны или поминки. Сидят с полными тарелками и отчего-то совсем не едят. Танцевать явно не собираются – при такой комплекции резкие движения чреваты остановкой сердца…

Ну и кунсткамера, подумал Костя.

Пока всеобщее переселение из-за столов на танцпол в разгаре, самое время ненадолго исчезнуть – выйти на крыльцо, подышать, успокоить нервишки. Он скоренько полирнул шампанское водкой, стал просачиваться к выходу. Какая-то толстомясая колхозница заграбастала его под локоть, потащила на танец. Он насилу вывернулся.

На лестнице было затхло, но после душного зала казалось, что очень даже свежо. Он втянул носом пыльную прохладу. Раскалённая голова стала остывать.