Глава 2

13 часов 32 минуты.

Рассказ Сары закончился полчаса назад. Пообещав разобраться в этом деле и найти брата, я проводил её до двери, чувствуя себя опустошённым. Уставший, я откинулся на стул, потирая виски. Несмотря на болеутоляющий чай, голова продолжала напоминать о себе. Коктейль из бренди и размышлений – скверная штука.

Тяжело вздохнув, я приоткрыл глаза и встретился взглядом с Джозефом, занявшим место, которое еще недавно согревала Сара. Его обычно невозмутимое лицо было искажено напряжением, а хвост, словно наэлектризованный, стоял дыбом – он нервничал.

– Что скажешь? – спросил я, зная, что если сейчас не дать его чувствам вырваться наружу, он взорвётся, как перегревшийся чайник.

– Не знаю… – пробормотал он, нервно подёргивая тонкими усиками в такт каждому слову. – Что-то здесь не так. Пахнет гнилью.

– Да уж, не розами, – хмыкнул я, чувствуя, как усталость вновь наваливается тяжёлым грузом. – В нашем мире давно уже ничего не бывает кристально чистым.

– Ты как всегда прав, – едко заметил Джозеф. – Это ведь ты тут у нас детектив.

– Может, хватит? – выдохнул я, бросив на него взгляд.

– Да, ты прав. Извини, – примирительно поднял лапки Джозеф. Затем, посерьёзнев, добавил: – Зачем ты вообще взялся за её дело?

– Так она сама вошла, – вскинул я бровь, всем своим видом демонстрируя невинное удивление. – И что я должен был сделать? Выставить на улицу?

– То же, что и всегда, – пожал плечами Джозеф. – Открыть дверь, наорать, выгнать и захлопнуть. И снова погрузиться в сладостную пучину самобичевания.

Я поморщился, вытянув губы в недовольной гримасе, и развёл руками.

– Ассоциация позвонила. Сказали, если в течение двух недель не предоставлю отчёт по раскрытому делу, лишат лицензии.

– Понимаешь, Джозеф? Две недели! – наигранно всплеснул руками я.

Тот даже бровью не повёл.

– Брось, Генри. Ты же знаешь, даже если бы они захотели, то не смогли бы тебя лишить лицензии. Не забывай, у тебя орден от самой королевы за заслуги перед государством. За спасение целой нации!

Я хмыкнул, краешком губ тронув мимолетную улыбку. В памяти всплыл тот самый торжественный день, когда мне вручили орден, день, казавшийся сейчас далёким и нереальным. Словно вчерашний сон – торжественный зал, мерцающий хоровод свечей, приглушённые аплодисменты, похожие на шёпот ветра.

Безупречная колонна гвардейцев, словно изваянная из камня, отдавала мне честь, когда я, чеканя шаг, приближался к постаменту. Там, на троне, инкрустированном драгоценными камнями, восседала сама Королева Англии, ее взгляд пронзал меня насквозь. В тот миг, опьянённый властью и славой, я мнил себя непобедимым, словно рождённым для восхождения на Олимп.

– Золотые деньки, – прошептал я, и горечь воспоминаний обожгла горло. – Тогда мир казался расстеленной передо мной скатертью.

Отмахнувшись от наваждения, я встретился взглядом с Джозефом. Его лицо сохраняло суровую невозмутимость, но в глубине глаз плескалось сочувствие. И я, натянув маску беззаботности, произнес с ироничной усмешкой:

– Ничто не вечно под луной, Джозеф. И этот орден, как и всё сущее, однажды будет погребён в песках времени.

– Возможно, – кивнул он. – Но почему ты так думаешь?

– Тебе это действительно настолько важно? – проворчал я, сведя брови к переносице. – Я взялся за дело, радуйся. Ты же этого ждал, кажется, целую вечность.

– Да, я рад, что ты снова в седле, – Джозеф снова кивнул, поднимаясь с продавленного дивана. – Просто не хочу, чтобы ты снова себя закопал.

– Не паникуй, всё под контролем. Это всего лишь очередное лёгкое дело, – отмахнулся я.

– Ладно, – парень устало кивнул и двинулся к выходу.

У самой двери он замер на мгновение. Обернулся, и взгляд его буравил меня насквозь.

– Главное, чтобы это было не из-за неё.

Слова врезались в меня, словно осколки льда. Я потемнел лицом и нервно сглотнул, ощущая, как в горле пересохло.

Постояв у двери еще с минуту, Джозеф выпрямился и ушёл, тихо прикрыв за собой дверь. Я остался один на один со своими мыслями.

– Спасибо, Джозеф, – криво усмехнулся я в пустоту. – Как всегда, вовремя вонзил нож в спину.

И вправду, какого черта я так рьяно ухватился за это дело? Логичного объяснения не найти, да и не хочется. Теперь у меня на плечах новая головная боль: пропажа молодого зверочеловека-выдры, Фрэнка Биркмана.

– Похоже, пора стряхнуть пыль с детективного плаща, – пробормотал я, устало выдыхая. Развернувшись к заваленному бумагами тумбочке, я подцепил бежевый, слегка выцветший конверт, оставленный Сарой. По её словам, внутри – всё, что осталось от Фрэнка.

Не теряя времени, я выдвинул верхний ящик стола и аккуратно извлёк оттуда тонкий нож. Отточенным движением я вскрыл конверт и высыпал его содержимое на столешницу.

Там лежала небольшая фотография – три на четыре – с сияющим Фрэнком. Бездонные голубые глаза, русые волосы – отличные от сестринских – и характерный вздёрнутый нос – всё это создавало запоминающийся портрет, застывший во времени.

– Похоже, семейная черта, – пробормотал я.

В конверте также покоился его паспорт, рядом – какие-то медицинские справки, для каких целей я пока не понимал. И, наконец, небольшой коричневый дневник. Потёртый, с обгрызенными уголками – видать, парень грыз его в минуты тревоги, – но всё еще вполне читабельный.

И на самом дне конверта, словно драгоценный артефакт, лежал маленький медальон, подвешенный на тонкой серебряной цепочке, мерцающей в тусклом дневном свете.

– И откуда это у него? – задумчиво произнес я, подняв медальон перед глазами. Их семья едва сводит концы с концами, а такая безделушка у местных ювелиров потянет на целое состояние. Неужели Фрэнк нашёл его? Или украл?

Сам медальон представлял собой католический крест длиной около трёх сантиметров, плотно обвитый змеями. Они были вырезаны настолько искусно, что казалось: стоит присмотреться повнимательней, и змеи оживут, зашипят и вновь зашевелятся, полностью поглотив крест своей извивающейся массой.

Но и это было еще не всё. На открытых участках, куда не дотягивалась змеиная чешуя, я заметил какие-то символы.

На первый взгляд они напоминали письмена, но ни в одной из известных мне культур я ничего подобного не встречал. Хотя, не исключено, что я просто чего-то не знаю – эрудицией я никогда не отличался.

Отложив медальон в сторону, я открыл дневник, осторожно перелистывая страницы и вчитываясь в неровные записи. Я сжал его в руке, ощущая прохладу металла и загадочную, необъяснимую тяжесть.

Страницы дневника были заполнены каллиграфическими строками, аккуратно вписанными от руки. Некоторые записи казались древними, с неясными символами и странными обозначениями.

Другие – более современными, с заметками о поездках и встречах.

Создавалось ощущение, что дневник вели два разных человека.

Один – философский, мудрый, но чуть нервный. Его записи напоминали размышления о вечных истинах и внутренней гармонии. Другой – умный, слегка импульсивный, но при этом рассудительный – вероятно, это принадлежит Фрэнку. Его заметки были более сдержанными, содержали логические выводы и планы.

Но кому тогда принадлежит вторая рука? Кто тот человек, чьи мысли скрыты за этим сочетанием стилей?

Я пытался мысленно расшифровать эти записи, когда мой взгляд упал на страницу, полностью исписанную лишь одной фразой: «Он знает тайну». Ниже – едва различимая, словно намеренно искажённая, подпись: «Эл..с В..тер». Словно автор хотел оставить след, но не раскрыться полностью.

– Кто же ты?.. – задумчиво прошептал я, а затем, отбросив дневник, раздражённо откинулся на спинку кресла, запустив пальцы в волосы.

– Ничего… – наконец выдохнул я, уставившись в потолок. Противный осадок не проходил, мысли словно застыли, что только сильнее бесило.

– Ладно, к дьяволу всё, – буркнул я, поднимаясь из-за стола. Сгрёб содержимое конверта, спрятал его во внутренний карман пиджака и решительно направился к двери.

Сняв с крючка кобуру, я ощутил приятную тяжесть старого револьвера, пристегнул её к поясу, накинул на плечи плащ – словно броню – и надвинул на глаза поля шляпы. Рывком распахнув дверь, я шагнул в сумрак коридора.

В тот же миг отворилась соседняя дверь. Джозеф, нахмурившись, спросил:

– Куда собрался?

– Сначала к профессору, – решил я. – Нужно расспросить его о медальоне и символах из дневника. Может, он сможет что-то расшифровать.

– А потом?

– Потом в участок. Хочу лично поговорить с тем констеблем, – ответил я и, взглянув на Джозефа, добавил: – А ты отправляйся в его контору. Как же она там?.. Ах да, «Шерман и партнёры».

Я запустил руку в карман, извлёк фотографию Фрэнка и протянул Джозефу.

– Держи. Она должна помочь.

– Хорошо, я сейчас же отправлюсь туда, – кивнул Джозеф, принимая карточку и накидывая на плечи плащ.

– Отлично, – кивнул я в ответ и повернулся к выходу. Прошёл по коридору и спустился по лестнице на первый этаж.

Из тёмного угла донёсся хриплый голос старика Риппа:

– Уже уходите, мистер Уэльс?

– Да, мистер Андерсен. Новое дело, – ответил я и, подойдя ближе, протянул руку. Морщинистая, но удивительно крепкая ладонь сжала мою. Он сидел в кресле-качалке, неторопливо потягивая чёрную трубку, и дым медленно клубился в воздухе.

Рипп Андерсен – отставной полковник морфлота. Шесть лет назад он с почестями ушёл на заслуженный отдых, и с тех пор служил под моим началом, оберегая это агентство. Его взгляд был острым и проницательным – казалось, он видел насквозь, заглядывая в самую душу.

Он был одним из немногих моих знакомых, кто видел тот самый взрыв, прогремевший над Лондоном, его последствия и возможное будущее. Настоящий человек чести и достоинства – за это его глубоко уважали в своём кругу.

– Значит, вы снова взялись за дело? – не выпуская мою руку, он подозрительно прищурился.

Я невольно сжал губы, внутренне содрогнувшись. Сколько раз я благодарил судьбу за встречу с ними, столько же раз проклинал за нее же. Довелось же мне набрать в помощники тех, кто будет вечно терзать мне душу.

Глубоко вздохнув, я попытался унять раздражение. Натянув улыбку, произнес:

– Да, мистер Андерсен.

– Хорошо, – покачал головой старик. – Очень хорошо.

Похлопав меня по ладони, он слегка наклонился и добавил:

– Будьте осторожны, мистер Уэльс. В последние дни на улицах города неспокойно.

– Вот как… – кивнул я, на миг задержав взгляд на старике. Его глаза были серьёзны, полны тревоги. Скажите, что это лишь глупость, дежурная фраза, – но нет. Я знал, что он говорит искренне. И дело было не в беспокойстве обо мне. Совсем нет. Здесь ощущалось нечто иное. Похоже, Лондон вновь погрузился в безумие.

– Спасибо, мистер Андерсен, – поблагодарил я и направился к двери.

Стоило мне выйти, как в ноздри ударил резкий запах сырой земли, смешанный с тонким, едва различимым ароматом цветов – скорее всего, из лавки миссис Ламберт на углу. Дождь, успокоившись, теперь лишь тихо моросил. Холодный ветер мягко обдувал лицо, приятно освежая. Казалось, даже остатки хмеля с каждым вдохом улетучиваются, освобождая место для новых мыслей.

Я поймал себя на том, что улыбаюсь. Город продолжал жить, несмотря ни на что. Часы показывали два часа дня. Люди, несмотря на лёгкий дождь, торопились домой на обед. По мостовой с цокотом копыт проносились экипажи, их колёса вторили этому ритму звоном. Всё шло своим чередом.

Поправив воротник плаща, я подошёл к дороге и поднял руку. Секунда – и рядом остановилась карета. Кучер, улыбаясь, быстро окинул меня взглядом, словно оценивая платёжеспособность.

– И не думай, – хмыкнул я, угадав его мысли. Я сунул руку в карман, достал пару жёлтых кругляшей и, подбросив их, сказал:

– Довезёшь меня до места, которое я сейчас назову…

Заметив монеты, кучер оживился, глаза его заблестели в предвкушении лёгкой наживы. Я внутренне усмехнулся: «Что ж, не могу его винить: все они были те ещё трудяги, а удача им улыбалась редко».

– Дождёшься меня, пока я вернусь, – продолжил я после паузы, – и отвезёшь обратно. Согласен?

– Есть, сэр! – оскалившись, кивнул кучер и щёлкнул вожжами. – Располагайтесь, довезу в лучшем виде.

– Отлично, – кивнул я, назвал адрес и забрался внутрь.

– Как доедем – разбудишь, – добавил я.

Ехать было около часа. Устроившись поудобнее, я провалился в сон.

***

Холод пробирал до костей, проникая сквозь плотную ткань одежды. Тишина этого места была почти осязаемой, лишь монотонное бормотание, доносящееся из самого центра, нарушало ее. Там, склонившись, словно в молитве, кто-то шептал слова, неразличимые для уха, но полные какой-то древней, тягучей силы.

Осторожно оглядываясь, Калеб шагнул внутрь. Едва он сделал несколько шагов, как шёпот стих. Мужчина, стоявший там, обернулся. Его голос, полный раздражения и пренебрежения, прозвучал резко:

– Ты посмел прервать моё сосредоточение.

Его взгляд, казалось, пронзал Калеба насквозь.

– Прошу прощения, господин Габриэль, – пролепетал Калеб, низко кланяясь.

Мужчина окинул его оценивающим взглядом, затем снова отвернулся.

– Ладно, в этот раз я тебя прощаю. Говори.

– Дело Фрэнка, – поспешил доложить Калеб. – Им заинтересовался один детектив.

Сбоку донёсся тихий шорох, будто кто-то ворочался во сне.

– Что?! – раздражённо рявкнул Габриэль. Резко обернувшись, его глаза сверкнули в полумраке, словно два уголька. Холод, казалось, усилился, исходя от него самого, а не от окружающей среды.

– Какой ещё детектив? – его голос был низким, угрожающим, каждое слово вылетало, как осколок льда. Калеб почувствовал, как по спине пробежал холодок, не связанный с температурой. Он знал, что Габриэль не терпит вмешательства, особенно со стороны тех, кто ищет правду.

– Генри Уэльс, частный детектив. Сара, сестра Фрэнка, пришла к нему сегодня утром.

Калеб старался говорить как можно тише, но каждое слово казалось слишком громким в этой гнетущей тишине. Он видел, как напряглись плечи Габриэля, как сжались его кулаки. Это было опасно. Очень опасно.

Внезапно во тьме раздался чей-то тихий шёпот.

Габриэль замер и, обернувшись, на звук, казалось прислушивается.

Калеб же, боясь пошевелиться, застыл, словно статуя.

– Вы уверены? – спустя минуту, спросил Габриэль в тишину.

– Но почему? – вновь спросил он через некоторое время.

– Хорошо, я вас понял, – наконец согласно кивнул Габриэль и обернувшись к парню, добавил:

– Подними голову.

Калеб, дрожа, послушно поднял взгляд.

– Отправляйся в город и следи за ним. Нужно понять, насколько он опасен и до чего может догадаться.

Калеб кивнул, чувствуя, как напряжение немного отступает, но страх оставался. Он знал, что приказ Габриэля – это не просто поручение, а приговор, если он не справится. Взгляд Габриэля, всё ещё острый и пронизывающий, задержался на нём на мгновение, словно оценивая его решимость.

Затем, с едва заметным кивком, он снова отвернулся, возвращаясь к своей прерванной медитации, или тому, что он считал таковой.

Калеб, не смея больше задерживаться, попятился назад, стараясь ступать как можно тише. Каждый шорох его одежды казался оглушительным в этой звенящей тишине. Он чувствовал на себе невидимый взгляд Габриэля, словно тот мог прочитать его мысли, его сомнения. Выйдя из наружу, он вдохнул полной грудью холодный воздух, который теперь казался почти ласковым по сравнению с ледяным дыханием, исходившим от Габриэля.

Но в голове звучала лишь одна мысль: Габриэль не прощает ошибок.

***

– Элис! – вырвался крик, когда я, словно подброшенный, рухнул с сиденья на пол. Глаза распахнулись, вырывая меня из сна.

Тяжёлое дыхание срывалось с губ, рука инстинктивно сжимала бок. Сердце колотилось в груди, отбивая дикий, неистовый ритм.

Оглядевшись в полумраке, я осознал: я всё ещё в экипаже.

Всего лишь сон. Ужасный сон.

Несколько глубоких, судорожных вдохов помогли выровнять дыхание. Я приподнялся, вновь оседая на мягкую обивку сидений.

– Эй, начальник, приехали! – гаркнул возница, с силой натягивая поводья и усмиряя заржавших коней.

– Да, выхожу, – отозвался я, стараясь унять дрожь в голосе.

Встряхнув головой, будто пытаясь стряхнуть остатки кошмарного видения, я поправил помятую рубашку и распахнул дверцу экипажа.

Волна щемящей ностальгии накрыла меня, когда я ступил на мостовую и поднял взгляд на старинное, исчерченное морщинами времени здание университета. Место, в стенах которого остались мои лучшие годы юности. Годы, когда моя душа жаждала лишь знаний, еще не омрачённая жестокостью и грязью внешнего мира. Это было не просто место учёбы, нет… Это был мой второй дом.

Напомнив вознице, чтобы не уезжал, я взбежал по широким ступеням и шагнул в прохладную тень вестибюля. Минуя знакомые колонны, направился к винтовой лестнице в дальнем углу.

Ржавые перила жалобно заскрипели под моей рукой, и этот звук вызвал в памяти каскад дорогих сердцу воспоминаний.

Поднявшись на третий этаж, я остановился перед ветхой деревянной дверью. В самом центре потемневшая от времени медная табличка хранила выгравированное имя: «Гаррет Фокс».

Улыбнувшись, я тихо произнёс:

– Здравствуйте, профессор.