Глава 4

Рассказ от лиц: Автор / Мортен

«Иногда человек не умирает — он просто находит место, где уже можно не прикидываться живым.»

Следующие пару дней в колледже прошли однообразно, но от этого не менее напряжённо. Веркс и его друзья к Виане больше не приближались, но их взгляды на каждом занятии словно прожигали спину — и это было даже хуже, чем прямые угрозы. Мортен в колледже не появлялся — как оказалось, он вообще туда ходит редко. Для Вианы его отсутствие стало облегчением. Хоть он и не сделал ей ничего плохого, после их разговора внутри осталась липкая тревога, словно следы от чьих-то грязных пальцев.

С одноклассницами дела тоже не пошли. Девушки были не менее колючими, чем парни — заученные взгляды, лёгкие насмешки, немое «ты тут лишняя», читающееся даже в молчании. Виана каждый раз пыталась заговорить, но получала только холод и взгляд сквозь неё.

Дома становилось не легче. Мама Вианы теперь почти не разговаривала с ней. Уходила на работу — а потом пила. Иногда днём, иногда ночью, когда Виана спала. Бутылки появлялись и исчезали, а мама всё чаще — наоборот. Иногда она не возвращалась домой вовсе. Виана догадывалась: возможно, у неё появился кто-то, кто должен заменить отца.

Синкопа — это заброшенный клуб, который когда-то шумел от музыки и жизни. Теперь он мёртв, но продолжает дышать. Его стены облуплены, потолок — в трещинах, пол — в пятнах, но всё равно внутри кипит жизнь. Гнилую, но жизнь. Пространство клуба заполнили более семидесяти подростков — сгорбленных, острых, живущих по своим уличным понятиям. Они приходят сюда, чтобы выжить — своим способом. Здание стоит на огромной бетонной плите, снаружи ведёт лестница, немного кривая, но ещё крепкая. Вокруг — поле. Никаких домов, никаких глаз. Большая, развернутая территория Синкопы, которая никому не нужна.

Обычно вся жизнь кипит не в самом клубе, а снаружи. За зданием, где бетонная плита уходит в обрыв над полем, подростки собираются у края — садятся, свесив ноги вниз, курят, пьют, плюются, шутят, дерется. Там воздух, там их свобода. Внутри клуба, в тени облупленных стен, всё происходит иначе. Там тренируются, отрабатывают удары, ловкость, рефлексы. Или просто валяются на полу, переживая последствия вчерашней ночи. Отдыхают — по-своему. Каждый выбирает, что в этот вечер для него означает слово «жить».

В отличие от других группировок, у Синкопы были девушки — но не бойцы — проститутки. Здесь не делали вид, что все равны. Парни были главными. Они же были наполовину живыми, наполовину — уже ушедшими, но всё ещё могли драться. Причины, по которым сюда приходили, у всех были разные: выпить, кольнуть, нюхнуть, ударить, тренироваться, купить девушку, и самое важное — доказать, что ты ещё не мертв.

Мортен поднялся с грязного, вдавленного в пол матраса — тот давно утратил форму и самоуважение, как и комната, в которой валялся. Он накинул футболку, не оглядываясь. Девушка за его спиной села, натянув на себя тонкое одеяло и уставившись в его лопатки.

— Ты будешь платить? — голос у неё был сдавленный, почти детский.

Мортен усмехнулся и поднял полупустую бутылку вина с пола, отвинтил крышку, шагнул к двери.

— Эй! Где мои деньги, Мортен?

Он, прижавшись плечом к дверному косяку, сделал глоток.

— Проваливай, а то сейчас мусоров вызову, — бросил он, не оборачиваясь.

Она сорвалась с матраса, полураздетая, всклокоченная, и побежала к двери.

— Ты ублюдок! Ты грёбаный ублюдок!

Он хлопнул дверью, грохот разнёсся по коридору и направился на улицу — туда, где на бетоне уже сидели остальные Синкопы. Мортен прошёл мимо, отпивая из бутылки, не замечая ни её визга за спиной, ни осуждающих взглядов других девушек. Мортен знал, что делает, он знал, что ему ничего не будет. В этих стенах он был не просто участником — он был главным. Его слово было последним, а плевать на правила — частью власти. Он сам решал, как поступать, с кем спать, кому платить, кого бить, и кто будет назван Синкопом.

Рассказ от лица: Мортен

Я вышел на задний двор Синкопы — солнце ударило прямо в глаза. Щурясь, прикрыл лицо ладонью, сам свет уже вызывал раздражение. Не прошло и пары секунд, как ко мне подлетел Коман — уже обдолбанный. Он мой лучший друг. Ну, или сам себя так называет. Мне, по правде, плевать. Именно он где-то три года назад затащил меня сюда — в эту дыру, где теперь я командую. Тогда он был главным. Сейчас — если только в собственных галлюцинациях. А если он хоть раз позволит себе в это поверить — я выбью ему зубы одним правым кроссовком.

— Мортен, погнали к нам, — он накинулся с энтузиазмом, дергаясь в мою сторону, держась за плечо. — Я крепкое сегодня всем принёс. Девчонок куча, вообще круть.

Пока он тараторил, к нам подошла одна из местных — губы ярко-красные, глаза как будто нарисованные. Обняла меня за плечо, начала лапать лицо. Я не двинулся, положил ладонь ей на лицо и мягко откинул назад. Их тут развелось, как опарышей и вроде я сам не против — иногда, но иногда — бесят. Девчонка схватилась за лицо, испуганно проверяя косметику. Губы поджала, но всё же взвизгнула:

— Ты что творишь?

— Закрой свой рот. Сейчас все деньги отберу, что ты сегодня заработала.

Она только открыла рот, чтоб предъявить мне, но я опередил:

— И нет, я не посмотрю, на то, что ты девушка. Потому что ты — не девушка, а проститутка. Ты была человеком… где-то между третьей дозой и четвёртым клиентом. Ты ведь не думаешь, что у тебя ещё осталась душа, да?

Её глаза дрогнули, наполнились сырой, глупой грустью — и она закрыла лицо обеими руками. Повернулась и пошла прочь, уже всхлипывая, будто я разбил не её макияж, а что-то важное. Я смотрел ей в след, делая глоток вина, — нет, я не чувствовал ничего. Я ненавижу проституток, но да — пользуюсь ими, потому что могу.

В этот момент передо мной встал Коман.

— Ты чё делаешь, придурок? — прошипел он.

— А что, мне теперь ей туфли целовать за то, что она товар? Ты что переживаешь за неё?

— Да. Переживаю, — рявкнул он так, что на нас оглянулись.

Я поднял правую ногу, — намек. Один мой кроссовок, и он вспомнит, кто здесь главный.

— Переживаешь? — протянул я, раскрыв глаза чуть шире. — Серьёзно?

Коман отступил на шаг, но взгляд остался злой.

— Ладно, Мортен… расслабься. Я не в себе немного, ты знаешь. Я с тобой полностью согласен. — Он натянуто усмехнулся, будто сам себе не верил.

Я медленно поставил ногу обратно. Сделал ещё один глоток. Всё, вопрос закрыт. Коман собрался было идти со мной к остальным, но вдруг замедлил шаг и, чуть приглушив голос, сказал, что хочет поговорить наедине. Я кивнул, и мы отошли в сторону, за угол, где гудёж толпы уже звучал приглушённо. Я встал у бетонной стены клуба, прислонился к ней спиной и скрестил руки.

— Ну, говори.

— Я тут подумал… — начал он, не глядя прямо. — Мы воруем у OLC. Они скоро всё поймут. Нас поубивают до единого.

— К чему ты ведёшь?

Он сразу заметил, как у меня поменялось лицо — и, кажется, хотел заткнуться, но был уже в ловушке своего языка.

— Мне… нам… работу предложили. Не воровать, а самим хранить. Закладки, барыжить, но по уму.

— Кто предложил?

Он набрал воздуха, будто знал, что сейчас произойдёт.

— Ракель.

Одно упоминание этой сети меняло меня полностью. Будто в голове ломался рычаг — и всё, что во мне было человеческого, исчезало. Я не мог себя контролировать. Оставался только инстинкт — вырезать, стирать, давить тех, кто хотя бы шепчет их имя. Я ударил его ногой в челюсть. Он дернулся, пошатнулся, чуть не грохнулся спиной на землю. Я подхватил его за кофту, резко дёрнул на себя и заглянул в его глаза.

— Только попробуй связаться с Ракелем. Я тебя первым закопаю, а потом каждого, кто носит имя Синкопа, но лезет в эту гниль. — Прошипел я, прямо ему в лицо.

Коман хрипел, глаза слезились, но он понимал — это не угроза — это обещание. Я отпустил Комана. Он закашлялся, выпрямился, пытаясь отдышаться, и выдавил:

— Я понял. Скажу, что мы против. Но…

Я резко поднял на него глаза, полные ярости. Внутри всё снова закипело.

— Но, может… пойдём к остальным? А то ты какой-то нервный.

Вывернулся. Сумел. Я чуть выдохнул и пошёл к остальным молча. Он — за мной, следом, как и должно быть. Я уселся рядом с ребятами. Половина уже была под кайфом, глаза мутные, реакции медленные. Я — чист, поэтому и нервный. Рядом сидел Стерк, один из немногих, кого я мог назвать своим. Хоть и условно. На его плечо облокотилась Молли — моя бывшая. Гнилое воспоминание, обернувшееся проституткой в стенах Синкопы или личной куклой Стерка. Она смотрела на меня, словно всё ещё надеялась, будто помнила, кем я был для неё, а мне было противно. От того, что я когда-то к ней прикасался, от того, что когда-то был ближе, чем надо.

Я снова сделал глоток из бутылки, винный осадок обжёг язык. Взгляд упал на Стерка. Молли тем временем ползала по его телу своими руками. Как будто меня это хоть как-то касается и мне не всё равно. Пусть играет, пусть тянется — я давно уже не в её мире. Стерк не выдержал моего взгляда. Опустил глаза — прямо на мою руку. На ту самую, с чёртовым шрамом. Он будто вспомнил что-то, что давно нужно было забыть — и, конечно, не сдержался.

— Мортен, а ты с Пангой как?

Удар пошёл под дых, как будто все сегодня соревнуются, кто быстрее нащупает мою границу. Я чувствую, как всё во мне снова начинает закипать, как язык хочет резать словами, а ноги — ломать. Я всерьёз думаю выгнать всех этих придурков и оставить Синкопу только себе.

— Мы три года не общаемся, забыл? Единственное, что я хочу сделать с ним — это убить.

Я наигранно улыбнулся и сделал глоток. Вино снова жжёт горло, но сейчас — это единственное, что удерживает меня от того, чтобы всадить бутылку в челюсть Стерка, он не знает, как близко был. Стерк усмехнулся. Наркотики уже плотно окутали его разум, и фильтр между мыслью и словом у него явно испарился. Он решил выставить всё, что копилось.

— Я тут это… — протянул, ковыряясь в кармане. — Недалеко от колледжа одну штуку нашёл.

Он достал кинжал. Яркий, выточенный, с остриём, металл его блеснул в свете. Я молча отложил бутылку, вырвал у него кинжал и начал рассматривать. На лезвии — гравировка: OLC. Противные, чужие буквы, а под ними — ещё хуже: PG.

Мой взгляд медленно поднялся. Я не сказал ни слова, просто встал и врезал ему ногой по лицу. Молли едва не задел — повезло ей. Стерк грохнулся назад, ударился об бетон, нос расквасился в кровь. Молли взвизгнула — визг, как от царапанной плёнки, будто снова захотела напомнить, что она здесь и заиграть на моих нервах. Остальные парни даже не пошевелились. Все знали: я просто так не бью, только если что-то не по мне, а это — именно оно. Стерк пытался подняться, хватаясь за нос, выдохнул сквозь кровь:

— За что?

Я поставил ногу ему на грудь, не давая подняться.

— Ты знаешь за что.

Я оттолкнул его обратно на бетон, ещё раз взглянул на нож. Он смотрел на меня, будто знал, что станет причиной чего-то большего. Я убрал кинжал в задний карман штанов, прямо к пояснице. Пусть пока полежит там, его время ещё придёт.

После этого я не выдержал. Ушёл туда, где хотя бы не шумят, где всё давно затихло. Туда, где осталось последнее, что хоть как-то связывает меня с человеком — на кладбище к младшей сестре. Кладбище почти не отличалось от остального Ревикса. Всё та же трещащая тишина, те же облупленные плиты, та же вечная серость, но здесь было спокойнее. Здесь уже лежали те, кто принёс в этот город и зло, и добро — если эти слова вообще что-то ещё значат. Могила моей сестры стояла в самом углу, как будто её поставили там, чтобы забыть. Всё заброшено, к ней никто не приходит. Кроме меня, да и я — нечасто.

Никаких дат, ни дня рождения, только имя и старое фото. Время для нас не существует. Когда я родился, оно ещё существовало, а сейчас оно осталось где-то в мифах, как когда-то — динозавры. Говорят, в столице все живут по времени, а в Триаде никто не знает точно — какой час, какой год, какой век. Хотя, кто считает? Ты можешь знать, сколько тебе лет, только если сам отслеживаешь или если родители помнили. Мне, наверное, восемнадцать. Я родился осенью, когда опадают листья. Когда падает первый желтый лист, понимаю, что стал старше.

А время… да кому оно нужно? Светло — день. Темно — ночь. Личный будильник заведён — значит надо на учебу или работу. Всё просто, остальное — иллюзия. Я много читаю, не потому, что хочу показаться умным, просто чтобы понять, как устроен этот хлам под названием мир. В зарубежных книгах любят писать, что время — это сила, контроль, инструмент. Что те, кто умеет им управлять, держат всё в руках, но по мне — всё это чушь. В этих улицах время сдохло первым, остальное — просто догнивает и время тут никак не поможет.

Я положил рядом с её могилой одну розу. Купил по дороге — больше денег не было, да и ей много не нужно. Она всё равно бы улыбнулась, даже от одной. Ей было десять, когда она умерла, совсем ребенок. С тех пор я хожу как пустой — не живу, не дышу, просто тащу за собой это тело.

Я мечтаю о своей смерти столько, сколько себя помню. Пробовал не раз — не выходило. Жизнь, видно, любит измываться и не собирается меня отпускать. А когда её не стало — я просто перестал быть. Она умерла не от болезни, не случайно. Это не несчастье — это было намеренное убийство от сети Ракель. Я знаю, кто это сделал, и я никогда не прощу. Теперь я ненавижу каждого, кто хоть краем ногтя связан с Ракелем.

— Ты ляжешь на этом же кладбище, Тантр, — выдохнул я. — Ты долго не проживёшь.

Я постоял пока не начало темнеть. Потом развернулся и пошёл туда, где по-настоящему живу — в Ящик. Заброшенный гараж на окраине, возможно, там ранее стояла чья-то машина или вещи, а теперь гниёт железо и гнию я. Место, где меня не найдёт никто. С пятнадцати я живу там. Не дома, дом давно не дом. Я прихожу туда редко разве что сходить в душ. Отец ушёл — и хрен с ним. Мать после смерти Келли, моей сестры, как будто ослепла: смотрит сквозь меня. Я для неё не человек, так, шум в квартире. В Ящике я всё пробовал. Резал себя, жрал таблетки, кололся, нюхал, пил до чёрного экрана. Иногда просто тренировался, пока тело не начинало орать. Иногда бил грушу до крови на кулаках. Это единственное место, где я могу быть собой, без чужих глаз. Там у меня есть всё, что нужно: грязный матрас, старая груша, бутылка крепкого и самое главное — тишина.