Красноватый свет голограммы играл на лице Артёма, отбрасывая огненные тени и создавая иллюзию, что под его кожей тлеет жар – внутренний огонь начинал резонировать с изображением «живой» воды Колыбели.

– Что ты знаешь о подземной гидрологии региона? – спросил Давид.

– Только то, что во время экологической катастрофы большинство водоносных слоёв было загрязнено, – ответил Артём, стараясь скрыть интерес.

– Это официальная версия, – кивнул Давид. – Но реальность сложнее.

Он изменил ракурс голограммы, и перед ними появилось сечение почвы под восточным сектором. Артём невольно подался вперёд. На глубине около трёхсот метров располагалась обширная пещерная система. А в её центре – огромное подземное озеро неправильной формы.

– Что это? – выдохнул Артём, хотя уже знал ответ.

– Местные называли его Сува-Кочи, – произнёс Давид. – Колыбель жизни.

Название отозвалось в памяти Артёма. Он уже слышал его – не от Дамира, а раньше. Гораздо раньше.

Внезапное воспоминание: он, семилетний, прячется за дверью отцовского кабинета. Взрослые голоса, напряжённые, серьёзные. «Сува-Кочи не может быть мифом, если все образцы указывают туда». «Это просто совпадение, Давид. Не впадай в мистицизм». «Если она была права насчёт этого…». Детское любопытство, непонимание, но имя запомнилось – Сува-Кочи, звучащее как заклинание.

– Озеро, каким-то образом пережившее экологическую катастрофу, – продолжал Давид. – Более того, анализы показывают, что вода в нём чище, чем была до катастрофы. Как будто… – он запнулся, подбирая слова, – как будто озеро очистило само себя.

– Самоочищающаяся экосистема? – Артём нахмурился. – Это невозможно. Нужны десятилетия, если не столетия.

– Именно. Но это факт. Более того, биологические пробы из этой воды показывают наличие микроорганизмов, которых нет в наших базах данных. Некоторые из них проявляют признаки коллективного поведения.

И в центре пылающей голограммы медленно вращалось изображение подземного озера – холодное, глубокое, как взгляд матери в старом фото. Вода и огонь, встретившиеся в странном технологическом танце.

– Коллективное поведение? – переспросил Артём, вспоминая странные узоры, которые формировали колонии бактерий в эксперименте Лин.

– Да. Они образуют структуры, – Давид изменил изображение, и перед ними возникла увеличенная проекция микроорганизмов. – Структуры, которые напоминают…

– Спирали, – закончил Артём. – С шестью ответвлениями.

Давид резко поднял взгляд:

– Откуда ты знаешь?

Артём прикусил язык. Он уже сказал слишком много.

– Предположил по структуре изображения, – быстро сказал он. – Это распространённая форма в природе.

Давид смотрел на него долгим изучающим взглядом.

– Коренные жители верили, что Сува-Кочи – не просто озеро, – наконец произнёс он. – Они считали его хранилищем памяти всех живых существ. Местом, где прошлое, настоящее и будущее природы сосуществуют в идеальном равновесии.

– Звучит как мистика, а не наука, – заметил Артём, хотя внутренне уже начинал верить в реальность Сува-Кочи.

– Когда всё живое начинает вибрировать в унисон, это не сбой, Артём. Это резонанс, – задумчиво произнёс Давид. – Твоя мать говорила об этом. О частоте, на которой общаются все живые существа. О языке, который мы забыли.

– Резонанс Шумана, – непроизвольно сказал Артём. – 7.83 герца.

Теперь настал черёд Давида удивляться:

– Именно эту частоту мы фиксируем во всех аномальных явлениях вокруг озера. Ты действительно хорошо подготовился к программе.

Коммуникатор на столе внезапно ожил, прерывая их разговор. На дисплее высветилось имя «Е. Соколова». Давид взглянул на экран и нахмурился.

– Извини, это срочно, – сказал он, принимая вызов.

Артём наблюдал за лицом отца, меняющимся по мере разговора. Сначала нейтральное, потом озабоченное, а затем – открыто встревоженное.

– Вы уверены? – спросил Давид. – На всех станциях мониторинга?.. Понимаю. Подготовьте протокол. Я буду через двадцать минут.

Он отключил связь и повернулся к Артёму:

– Странные вещи происходят по всему восточному сектору. Животные ведут себя… необычно. Они создают узоры из природных материалов. Собираются в группы вне своих обычных социальных структур. Биомнемические цепи проявляют аномальную активность, которую мы не можем объяснить.

Артём почувствовал, как сердце ускоряет ритм. Именно об этом говорил Дамир, именно это они видели на поляне.

– И что вы собираетесь делать? – спросил он, стараясь звучать нейтрально.

Красные индикаторы на коммуникаторе Давида мигали в такт с учащённым дыханием Артёма.

– Существует протокол, – медленно ответил Давид. – «Гармонизация». Система подавления нестандартного поведения животных. Она активируется автоматически при достижении определённого порога аномалий.

– Подавления? – переспросил Артём, чувствуя, как температура в комнате повышается от его растущего гнева. – Вы собираетесь просто… отключить то, чего не понимаете?

– Это мера безопасности, – ответил Давид, но в его голосе не было уверенности. – Всемирный экологический совет настаивает на строгом контроле всех изменений в биомнемических цепях. Слишком большой риск дестабилизации всей экосистемы.

– Или слишком большой страх перед тем, что природа выходит из-под контроля? – Артём почувствовал, как его голос становится горячим, как пламя свечи, которая уже погасла.

– Гармонизация была создана как мера безопасности, – тихо сказал Давид. – Но я начинаю думать, что мы пытаемся заставить природу следовать нашему сценарию, вместо того чтобы услышать её собственный голос.

В его словах Артём услышал эхо слов Дамира о том, что надо учиться слушать, а не контролировать. О том, что древние связи пробуждаются, и с ними нужно не бороться, а понять их. Неужели отец и Дамир говорили об одном и том же?

– Если твоя мать была здесь… – продолжил Давид, и его голос дрогнул, – она бы настаивала на изучении этих изменений, а не на их подавлении. Она всегда говорила, что природа мудрее нас. Что мы должны быть учениками, а не хозяевами.

Давид встал и подошёл к одной из полок с растениями. Бережно коснулся листа небольшого растения, чьи фиолетовые цветы были закрыты в вечернее время.

– Это один из последних экземпляров Spiraea Ambrosia, – сказал он. – Твоя мать нашла его во время экспедиции в Западную Амазонию. Она назвала его «растением, помнящим дождь». Оно раскрывает цветы только после определённой последовательности дождливых и солнечных дней. Как будто помнит ритм сезонов, даже если выращено в контролируемых условиях.

Он повернулся к Артёму:

– Иногда я думаю, что всё живое помнит нечто большее, чем мы можем измерить нашими приборами. Что каждое создание – часть какой-то огромной сети, которую мы ещё не научились видеть.

Артём смотрел на отца, не узнавая его. Где был холодный, расчётливый руководитель корпорации? Человек, превративший уникальную экосистему в выжженную землю ради прибыли? В его словах звучало то, что Артём слышал от Дамира и видел в глазах Миры – глубинное понимание взаимосвязанности всего живого.

– Но при этом ты запускаешь «Гармонизацию», – сказал Артём.

– Потому что у меня нет выбора, – ответил Давид. – Не сейчас. Но я могу отложить полное развёртывание системы. Дать больше времени для исследований.

Он подошёл к столу и достал из ящика старую фотографию в простой рамке. Протянул Артёму:

– Твоя мать за неделю до того, как узнала, что беременна тобой.

На снимке молодая женщина с тёмными волосами стояла у края леса. В её глазах было то же выражение, что Артём замечал у Миры – взгляд человека, слышащего то, что недоступно другим.

– Она верила, что есть другой способ восстановить то, что мы разрушили, – тихо сказал Давид. – Не просто воссоздать виды, а восстановить связи между ними. Биомнемические цепи были её проектом изначально. Я просто… продолжил его. Не для искупления вины. Я продолжаю её дело – нашей семьи, а не корпорации.

Артём смотрел на фотографию, ощущая странное смещение внутри. Словно что-то твёрдое и холодное, что годами сидело в его груди, начало таять. Воспоминание о матери всегда было связано с теплом, с лёгкостью, с чувством защищённости. А воспоминания об отце – с холодом, отчуждением, гневом. Как будто их образы существовали в противоположных концах эмоционального спектра. Но теперь эти полюса словно приблизились друг к другу.

– Мне нужно идти, – сказал Давид, глядя на коммуникатор, где мигало напоминание. – Но я хотел, чтобы ты знал. О Сува-Кочи. О том, что происходит. И о ней.

Он сделал паузу, словно собираясь с силами:

– Я знаю, что ты никогда не простишь мне того, что случилось. Ни личного – твоя травма, ни глобального – катастрофа. И я не прошу прощения. Но я хочу, чтобы ты знал правду.

Артём смотрел на отца – действительно смотрел, возможно, впервые за много лет. Видел не директора «Панглобального ковчега», не бывшего главу корпорации, а просто человека. Уставшего, несущего бремя своих ошибок, но не сломленного ими.

Они стояли друг напротив друга, два Артёмова, разделённые не только столом, но и годами непонимания, боли, молчания. Перед тем как уйти, Давид медленно повернул фотографию матери к Артёму и оставил её стоять так – лицом к сыну. Этот немой жест доверия и передачи наследия сказал больше любых слов.

И в момент, когда Давид уже собирался уйти, Артём произнёс:

– Дай мне час, – его голос звучал иначе, чем раньше. – Перед запуском «Гармонизации». Один час.

Давид посмотрел на сына с удивлением, затем медленно кивнул:

– Один час. Но не более. После этого система начнёт работать на полную мощность.

Артём шёл по коридорам комплекса «Гея», ощущая странную лёгкость. Словно часть груза, который он носил годами, была снята с его плеч. Не полностью – он всё ещё был сыном человека, ответственного за одну из крупнейших экологических катастроф. Всё ещё нёс в себе стыд и гнев. Но теперь эти чувства были… переплавлены во что-то иное. Во что-то, имеющее цель.

Он достал планшет и быстро набросал план доступа к восточному сектору, обходя системы безопасности. Теперь, зная о «Гармонизации», о подземном озере, о странной активности животных, он понимал – их ночная экспедиция становится ещё более важной. И ещё более опасной.

Внезапно он почувствовал чьё-то присутствие. Поднял голову и увидел Миру, стоящую в тени у поворота коридора. Словно она ждала его здесь всё это время.

Нейроинтерфейс на её запястье мягко светился, но она не активировала текстовый режим. Просто смотрела на него с безмолвным пониманием.

– Ты знала, – это был не вопрос.

Мира кивнула. Её взгляд скользнул по его лицу, задержавшись, словно она замечала какие-то изменения. Потом, к его удивлению, она протянула руку и легко коснулась его запястья.

Прикосновение было не просто прохладным, как вода после жаркого дня. Оно напоминало реку, о которую невозможно разжечь пламя, но можно утолить жажду. Артём внезапно осознал, что жар, который он чувствовал последние дни – постоянное ощущение, словно изнутри его пожирает огонь, – утих. Не исчез полностью, но успокоился, став ровным, управляемым теплом вместо хаотичного пламени.

«У нас час», – проецировал нейроинтерфейс Миры. – «Дамир и Лин ждут у северного входа».

Откуда она знала о часе отсрочки? Может, просто совпадение? Или её странная способность «слышать» проявлялась сильнее, чем он предполагал?

– Восточный сектор, – кивнул Артём. – И Сува-Кочи.

«Колыбель жизни», – подтвердила Мира. – «Путь открыт, но ненадолго. Спираль затягивается».

Артём взглянул на экран своего планшета, где счётчик неумолимо отсчитывал: "Время до активации Колыбели жизни: 07:24:16…" Часы тикали, и этот отсчёт становился всё более реальным, более осязаемым, как будто само время обретало вес.

Артём ощутил, как внутри него растёт уверенность – не аналитическая, основанная на фактах, к которой он привык, а другая. Глубинная. Интуитивная. Словно часть его всегда знала, что он окажется именно здесь, именно сейчас, с этими людьми.

Он бросил последний взгляд в сторону кабинета отца. Теперь у него была двойная ответственность – перед друзьями и перед отцом. Перед будущим и прошлым. Артём понял, что больше не может думать о них как о противоположных силах. Как огонь и вода, они были не врагами, а частями одного целого.

Огонь внутри него теперь горел иначе – не сжигая, а освещая путь. Если бы только они научились слушать раньше…