Глава 5. Разговор с отцом

Сообщение пришло в 16:38, когда Артём просматривал схемы вентиляционных шахт восточного сектора. Планшет завибрировал и внезапно нагрелся в руках, словно сама технология реагировала на имя отправителя. В нижнем углу экрана мигала строка, появившаяся после их возвращения с поляны: "Время до активации Колыбели жизни: 09:18:43…"

«Ужин. 19:00. Мой кабинет. Есть что обсудить. Д.А.»

Артём положил планшет экраном вниз. Дэвид Артёмов не подписывал личные сообщения полным именем, только инициалами. Это всегда напоминало Артёму о том, как отец подписывал корпоративные документы – коротко, со стальной уверенностью человека, привыкшего к власти.

Рука непроизвольно дёрнулась к волосам – жест, от которого он пытался избавиться с подросткового возраста. Нервный тик, выдающий неуверенность наследника империи «Артёмов Ресурс». Той самой корпорации, что стояла за Великой амазонской трагедией. Той самой, чьё имя превратилось из символа прогресса в синоним разрушения.

Он вспомнил своё прибытие в комплекс «Гея» неделю назад. Как намеренно отвернулся от главного здания, где висел портрет отца. Как представился просто «Артём», опустив фамилию. Как облегчённо выдохнул, когда никто не узнал в нём сына директора.

Отклонить приглашение? Соблазнительно. Но слишком много вопросов требовали ответов. Что такое «Гармонизация»? Что происходит с животными в восточном секторе? И главное – что скрывается под землёй, в месте, которое Дамир называет «Сува-Кочи»?

Артём почувствовал странное покалывание на запястье, будто невидимые пальцы коснулись его кожи. Повернул голову и увидел в дверном проёме Миру. Её нейроинтерфейс мерцал, проецируя в воздух вопросительный знак.

«Ты в порядке?» – возникли слова между ними.

– Да, – соврал Артём, – просто планирую вечер.

Но интерфейс Миры среагировал странно: проекция исказилась, и на мгновение появился символ ⋈, прежде чем снова превратиться в текст:

«Мы чувствуем твоё беспокойство. Деревья, земля… и я».

Артём хотел отшутиться, но слова застряли в горле. С ночи на поляне что-то изменилось в нём самом. Он чувствовал себя более… уязвимым. Словно стены, которые он выстраивал годами между собой и миром, начали таять.

– Я иду на ужин к директору, – наконец сказал он. – Возможно, узнаю что-нибудь полезное для нашего… исследования.

Мира кивнула, но её взгляд говорил, что она слышит несказанное.

Путь к административному крылу пролегал через центральный атриум комплекса «Гея». Каждый шаг отдавался гулким эхом в этом огромном пространстве, где чистота стекла и хром конструкций перетекали в живую зелень биомов. Технология и природа, соединённые в принудительном симбиозе.

«Просто как мы с отцом», – подумал Артём с горькой иронией.

Стеклянные стены главного коридора отражали его силуэт множеством искажённых версий – высокий юноша с напряжённой осанкой, слишком похожий на человека, портрет которого висел в центральном холле.

– Артём! Какое совпадение.

Голос доктора Соколовой заставил его вздрогнуть. Она появилась словно из ниоткуда – высокая, с идеально прямой спиной и взглядом, рассекающим пространство, как скальпель.

– Как ваша адаптация в программе «Юные хранители»? – спросила она, пристально изучая его лицо.

– Без происшествий, – ответил Артём, чувствуя, как нагревается воздух вокруг него от внутреннего напряжения.

– Вы проявляете интерес к восточному сектору, если не ошибаюсь? – В её голосе мелькнул оттенок подозрения.

– Обычное любопытство. Все биомы заслуживают внимания.

Соколова сузила глаза:

– Рекомендую сосредоточиться на центральных секторах. Особенно учитывая, что через неделю начинается плановая проверка стабильности биомнемических цепей.

Проверка стабильности. Эвфемизм. Учёные любили прятать опасные вещи за безобидными словами. Артём слишком хорошо помнил это по лаборатории отца.

И словно в ответ его мыслям, воспоминание ожило внезапно и остро: десятилетний Артём в защитных очках не по размеру. Рабочий стол, заставленный пробирками. Отец у голографического монитора, увлечённо рассказывающий о новом проекте. Внезапное движение – рукав задевает колбу. Разлитая жидкость, шипение, запах горящего пластика и обжигающая боль, расплавляющая кожу. Крик отца: «Что я наделал!».

Артём непроизвольно потёр шрам на предплечье, скрытый под рукавом.

– Вы в порядке? – спросила Соколова, заметив его движение.

– Да. Просто вспомнил… один эксперимент.

– Эксперименты требуют осторожности, – многозначительно произнесла она. – Особенно когда ты имеешь дело с тем, чего не понимаешь.

Артём чувствовал, что за этими словами скрывается предупреждение. Знает ли она о их ночной вылазке? О странных явлениях, которые они наблюдали? Обладает ли какой-то информацией о них, о нём самом?

Когда Соколова ушла, Артём заметил нечто странное: индикаторы безопасности вдоль коридора мигали в чётком ритме. Медленно, размеренно. Он достал планшет и активировал сенсор частот.

7.83 Гц. Резонанс Шумана. Та же частота, которую они фиксировали на поляне и в лаборатории.

Случайность? Или система безопасности комплекса каким-то образом реагировала на то, что происходило в восточном секторе?

Одно он знал наверняка: ему нужны ответы. И человек, который мог их дать, ждал его за дверью с табличкой «Д. Артёмов, Директор».

Апартаменты директора «Панглобального ковчега» больше напоминали оранжерею, чем кабинет руководителя. Вдоль стен стояли стеллажи с растениями – не декоративными, а дикими видами из заповедника. Каждый горшок имел маркировку с латинским названием и датой высадки. Некоторые образцы были подключены к тонким сенсорам, передающим данные на настенные мониторы.

Контраст с остальным комплексом был разительным. Здесь не было той стерильной, геометрически выверенной красоты технологического храма. Живое буйство листьев нарушало строгие линии, смягчало углы, наполняло воздух влажным дыханием настоящего леса.

Давид Артёмов стоял у кухонной зоны, расположенной у дальней стены. Он помешивал что-то в кастрюле, и голубоватое пламя газовой плиты отражалось в его очках – редкая привилегия настоящего огня вместо индукционных панелей. Запах специй наполнял помещение.

– Артём, – произнёс он, не оборачиваясь. – Проходи. Ужин почти готов.

Артём замер на пороге. Его всегда поражало, как отец мог создавать ощущение контроля над ситуацией, даже стоя спиной к двери. Словно весь воздух комплекса был его нервной системой, передающей малейшие колебания.

– Предпочитаю поговорить о деле, – холодно ответил Артём.

– Разговор за едой всегда продуктивнее, – Давид наконец повернулся. – Ты похудел.

Эта фраза, обыденная и внезапно личная, застала Артёма врасплох. Он ждал формального начала, привычного танца из полунамёков и сложных фраз. Но не это.

– Важно следить за своим телом на новом месте, – механически ответил он, подходя ближе. – Стресс влияет на метаболизм.

– Действительно, – кивнул Давид, – а какие стрессы у тебя, интересно?

В его голосе Артём уловил нотку искреннего любопытства. Не допрос директора, а вопрос… отца?

Ответить не успел – чашка с кипящей водой выплеснулась на плиту, и пламя взметнулось на мгновение выше. Артём непроизвольно отшатнулся, сердце сбилось с ритма. Воспоминание о лаборатории снова вспыхнуло перед глазами.

– Прости, – сказал Давид, быстро уменьшая огонь. – Я забыл, что ты…

– Я в порядке, – оборвал его Артём. Он не хотел начинать разговор с темы своей травмы. Ни сейчас, ни когда-либо.

Они сели за небольшой стол у окна с видом на заповедник. За стеклом догорал закат, окрашивая кроны деревьев в тёмно-красный – словно природа вторила внутреннему состоянию Артёма. В центре стола стояла единственная свеча в керамическом подсвечнике, сделанном явно вручную, с неровными краями. Её пламя отбрасывало живые тени на лица обоих Артёмовых, создавая странную иллюзию семейного сходства и одновременно различия.

На тарелках дымилось рагу, рядом – небольшая миска с салатом из свежих овощей. Не синтезированных, а настоящих, выращенных в оранжерее – привилегия руководства. Запах подгоревших специй витал в воздухе, странно напоминая аромат химических реактивов.

– Я сделал острое, как ты любил в детстве, – заметил Давид, разливая воду по стаканам.

Артём молча посмотрел на отца. Он давно перестал есть острую пищу. После травмы даже запах жгучих приправ вызывал у него мигрень. Неужели отец действительно забыл? Или это была проверка?

– Мои вкусы изменились, – сухо ответил он и взял вилку.

Повисла тишина, нарушаемая только звуком столовых приборов. Когда молчание стало невыносимым, Давид наконец заговорил:

– Как продвигается программа «Юные хранители»? Доктор Соколова говорит, твоя группа проявляет особый интерес к биомнемическим цепям.

– Мы выполняем программу исследований, – уклончиво ответил Артём. – Изучаем восстановленные виды.

– А твои… коллеги? Они знают, кто ты?

Артём сжал вилку сильнее:

– Нет. И я предпочёл бы, чтобы так оставалось.

– Понимаю, – кивнул Давид. – Быть сыном Давида Артёмова сейчас… непросто.

Что-то в его тоне – усталость? смирение? – заставило Артёма поднять взгляд от тарелки. Отец постарел. Эта мысль пришла внезапно. Седина на висках, морщины у глаз, новая складка у рта – когда это появилось? Последний раз они виделись полгода назад, на очередном формальном семейном ужине. С тех пор Давид, казалось, прожил ещё несколько лет.

– Ты сам выбрал эту роль, – холодно произнёс Артём. – «Спаситель природы». Бывший разрушитель, ставший хранителем. Красивый нарратив для общественности.

– Ты думаешь, это просто пиар? – Давид поставил стакан на стол с большей силой, чем требовалось.

– А разве нет? – Артём почувствовал, как внутри поднимается горячая волна. – Ты строишь ковчег не для природы. А чтобы утопить в нём свою вину.

Давид не ответил сразу. Он смотрел на пламя свечи, словно искал в нём ответы. Когда он заговорил, его голос звучал иначе – без привычного самоконтроля:

– Знаешь, почему я выбрал именно это место для «Ковчега»? Почему из всех пострадавших регионов решил восстанавливать именно Амазонию?

– Потому что здесь был самый большой ущерб от деятельности твоей корпорации, – парировал Артём. – Наибольший PR-эффект.

– Потому что твоя мать была здесь счастлива, – тихо сказал Давид.

Артём замер. Мать была запретной темой в их редких разговорах. Её имя возникало только в формальные даты – годовщина смерти, день рождения – и даже тогда произносилось вполголоса, словно заклинание, которое нельзя говорить полностью.

– Она работала здесь с коренными народами, – продолжил Давид. – До катастрофы. До того, как я… – он осёкся. – Она первая говорила о биомнемических цепях. О памяти видов. Все считали её идеи слишком радикальными. Слишком… ненаучными.

Артём почувствовал, как в горле растёт комок. Отец никогда раньше не рассказывал о профессиональной деятельности матери. Он помнил её смутно – тёплый смех, руки, пахнущие лесными травами, колыбельные на языке, которого он не понимал.

– Я выбрал исправлять, а не скрывать, – произнёс Давид, глядя прямо на сына. – Это труднее. Больнее. Безумно сложно просыпаться каждый день с осознанием того, что ты натворил. Но я должен был закончить то, что она начала. Возродить то, что я помог уничтожить.

Артём почувствовал, как его гнев требует выхода. Пальцы сжались на вилке с такой силой, что металл начал сгибаться. Он хотел вонзить её в стол, разбить тарелки, опрокинуть эту проклятую свечу, превратить комнату в то, чем была Амазония после деятельности «Артёмов Ресурс» – выжженной пустошью.

Огонь внутри него требовал выхода. Но он знал – стоит дать пламени волю, и сгорит всё, что они только начали строить.

Он медленно положил вилку рядом с тарелкой. Вдохнул. Выдохнул.

– Почему сейчас? – спросил он. – Почему ты вдруг решил рассказать мне это?

– Потому что происходит нечто, чего я не понимаю, – ответил Давид. – И я думаю, ты уже столкнулся с этим.

Давид активировал голографический проектор, встроенный в стол. Свеча погасла от потока воздуха, но её заменило красноватое свечение проекции, поднимающейся из центра стола. Трёхмерная карта заповедника зависла между ними.

– Восточный сектор, – сказал Давид, увеличивая фрагмент изображения жестом руки.