29

Честно перед собой. Мы с Максом работаем очень много. Не везение, не стечение обстоятельств. Честный ответственный труд сверх меры. Потому мы успешны.

Иван просил в долг на покупку машины. Сбережения были, – отложены на отпуск, на отдельном счёту долгосрочные накопления. Но жена противилась, да и мне не очень хотелось давать. Как и когда он отдаст? Мы начали копить на квартиру, и это было для нас начало огромного свершения, как первые шаги альпиниста в подъёме на вершину. А как он отдаст и когда отдаст, да и проценты на капитал потерям. Крохотные, но и они приближают нас к цели.

Конечно же я одолжил ему. В первую очередь потому, что он знал, что у меня есть накопления, сам о них хвастал. Но просил он на двигатель, а я дал на боковые зеркала. Соглашался с Наташей, что о семье, о детях надо думать в первую очередь. Но что-то от предательства в решении было.

Сколько нервов! Не спал, просыпался ночью и не мог уснуть из-за возможного проигрыша. Вскакивал, бегал по комнате, выгоняя из тела лихорадку волнения в поиске идеального решения, подкреплённого надёжной нормой права, поддержанного судебными прецедентами.

Искал успокоительное в разумных доводах – всего лишь суд, всего лишь одно дело, всего лишь одна инстанция. Но успокоиться не мог! Потому что сейчас понимаю, что одна инстанция это только одна ничтожная клетка, соединённая с другими, «проигрыш – возможна потеря ценного клиента», «порицание от начальства», а к этим клеткам крепятся другие «лишение премии», «невозможность в ближайшие месяцы поднять вопрос о повышении оклада», и следующие «не будет денег поехать на море», «а Серёжке очень надо, проболел всю весну, врачи говорят может перейти в хроническое заболевание», «не смог сохранить здоровье своему ребенку – к чему тогда годен в этом мире?!», «купить квартиру, перестать тесниться с родителями, нас уже четверо! – оборачивается несбыточной фантазией», и то, что я тогда не осознавал, но чувствовало моё тело, – страх проиграть в судебном заседании, как вирус поражает клетки всего организма – жизни.

––

Денег не было, всё уходило на ипотеку, поэтому на день рождения пригласил только самых близких, Ивана да Максима с женой. Да и сил на общение у меня не оставалось, особенно когда в последний месяц Софья ночами не спала, чесала щёки, резко вскрикивала, просыпалась, долго плакала. Аллергия измучила. Но, откровенно перед собой, её болезнь не самое страшное. Ужасен тот чудовищный приступ со спазмом, когда увезли её на скорой в больницу.

––

Макс с семьёй уехал на море в Хорватию, пришёл только Иван. Как всегда поначалу он больше молчал, только выдал короткий тост, о том, сколь много я «достиг», наказал ценить жену, детей, родителей, карьеру, и «не сбавлять оборотов», и «открывать новое» – словно обращался не к человеку, а к команде старинного пароходофрегата, отправленного в океан на поиск неизвестных земель. Но мой отец, чья часть стола, словно это он именинником принимал подарки, была заставлена блюдечками закусок, подливал Ивану красное вино «аргентинский пино нуар, редкая и ценная вещь, с самых южных виноградников в мире!» и Иван медленно переходил от своего обычного состояния «из дома не выйду», к редкому «распахнулись окна-двери». Он заговорил с гордостью об Элеоноре. Рассказывал, как она хорошо учится. Отвечал, что Вера перестала препятствовать их общению, теперь они видятся почти каждые выходные. Отец настоял, чтобы я «за свой же день рождения» выпил бокал «очень интересного патагонского пино» «друг твой лучший к тебе обращается». Словно ловкий массажист этот бокал размягчил все мышцы. Наташа, как близорукий Иван через стёкла, видела мир через судьбы детей, потому подробно расспрашивала, какие требования в школе, успевает ли «Элечка» делать домашние задания, есть ли подруги, какие отношения в классе, какие предметы ей нравятся. Иван, надо отдать ему должное, был в курсе всей жизни Элеоноры. Понятно, хоть и не родная, но она дочь, и даже больше, единственное значимое свершение в его неудачной судьбе. Он отвечал на вопросы подробно, обстоятельно, как в школе на уроке. А я, словно тот пароходофрегат, под грохот салютующих береговых орудий форта, окутанного белым дымом, и крики праздничной толпы, заполнившей подковообразный изгиб приморской набережной, недавно ушедший в плаванье, уже вылетел на коварный риф в незнакомых водах и медленно набирал дрёму в океане сна. Большего позора, чем уснуть на своём же дне рождении припомнить трудно. Причём, меня никто не разбудил, как объяснили, зная, что лечь я откажусь, а отдохнуть нужно. Они общались под мой храп и сопение, и разбудили меня только к праздничному торту, как горящий лес утыканному свечами. Загадал, чтобы здорова была моя доченька. И с одного выдоха потушил.

––

На своём дне рождения Иван был неразумно весел и суетлив. Гостей с ним принимала миловидная девица, но вряд ли будущая хозяйка, скорее живой лозунг: «Хочу быть как все!». И, скорее всего, быть как я. Но как у меня у него не выходило даже для моей жены: – Он её не любит, да и она его. На умалении одиночества счастливую семью не построишь.

Привычные переспросы. Рассказывал, что отца не интересует ничего. Мама привычно за ним следом. Пригласили в театр – не хотят. На премьеру в кино – тоже нет. Не интересно. «Там всё одно и тоже. Мы всё уже видели. Идите сами, а внучат оставьте, мы с ними посидим с огромным удовольствием. А как вернётесь – угощу вас невиданной бараниной и прекрасного года пино-нуаром из Орегона, лучше, чем в ресторане!» На премьере, у них «одно и тоже»! Он даже не читает никаких книг, только вынужденно по работе и статьи про вино да кулинарию. Мне кажется, получение нового знания, труд вынужденного размышления для его мозга неприятный и утомительный процесс, которого он всячески старается избежать. А однообразие жизни освежает алкоголем и вкусной едой.

30

На четвёртом десятке оказалось, что Разумнов Ловелас, Казанова. Мои друзья, мои гости, общие приятели уже с детьми, со стареющими жёнами. А у него двадцатипятилетняя любовница. И она не та, что в прошлом году. Та была возраста моей жены, да и страшна изрядно. А эта… Миниатюрное тело в миниатюрном чёрном платье, словно она не человек, а фарфоровая статуэтка. Её талия, которую кажется обнимешь ладонью, её маленькая высокая грудь, её ножки, не тощие с торчащими каблуками колен, и не плотные, как часто бывает у невысоких девушек, а идеально стройные, её правильные черты лица, короткая стрижка белокурых волос под мальчика – всё притягивало взоры, словно она роковая красотка из триллера, а все мы – только массовка, мой день рождения – только декорация, и только её судьба интересна зрителю.

Глядя на неё, вспоминал своё выступление на научном семинаре, куда устроился ради приработка в выходной, когда все, кого успевал увидеть с трибуны, следили за мной, а после задавали сложные и неудобные вопросы. Я не мог не признать, что здесь и сейчас Лена держалась гораздо лучше меня тогда.

На тридцатилетие Иван пригласил нас в загородный дом отдыха. Мы отвозили детей к моим родителям и потому приехали последними. На этот раз было многолюдно, видно, что он воспринимал тридцатилетие как юбилей. Отметил, как сменился круг его общения, кроме нас присутствовали только связанные с работой люди. С двадцатилетия только один бывший сокурсник, и только потому, что сейчас они пересекаются в министерстве.

В соснах был накрыт длинный стол. На пляже стояли деревянные лежаки, вода была уже холодная, но Наташа загорала. Азартно играли в волейбол. Оказалось, что за годы домашней зарядки, но без спортивных игр, моё тело стало сильным, но неуклюжим. Даже подружка Ивана, несмотря на свой рост играла куда лучше меня. Её маленькое стройное тело в узких чёрных трусиках и чёрном бюстгальтере мелькало по площадке, словно спортивная машинка среди тяжеловозов, и она успевала ловко поднимать, казалось, мёртвые мячи. Очень хорошо подавала, мы и выиграли благодаря её подаче: её влажное от пота тело подпрыгнуло рядом со мной, большие глаза взглянули вверх, и тонкой рукой она с неожиданной силой послала мяч в левый угол на вылет. Вся их команда даже не пошевелилась. Она улыбнулась мне устало и подставила маленькие ладошки, по которым я легонько хлопнул в честь победы.

––

Иван с Леной приезжали погулять с нами в парке. Иван одет в привычную униформу синих джинсов и чёрной футболки. Рядом с ним Лена притягивала взгляд, словно они были портретом, в котором на его размытом фоне художник тщательно прорисовал её черты и фигуру. Белоснежная кофта с треугольным вырезом открывала её изящную шею, обтягивала её маленькие выразительные груди и сужалась к талии, от которой расходилась воланом лёгкая розовая юбка чуть ниже колен, с белым кружевным подолом. На её правой икре пейзажем косого дождя, засохшие строчки царапаной раны, протянувшейся от колена почти до щиколотки. Мы гуляли по дорожкам, то прибавляя шаг, когда споро катила дочь на велосипеде, то почти останавливаясь, когда Софья уставала и топталась на месте толстенькими ножками.

Я отчего-то думал, что ей не нравятся дети. В любом случае, был уверен, чужие дети. Но прошло несколько минут, и Софа уже сидела на её руках. Знакомясь, Лена трогала её торчащие короткими антеннами белобрысые хвостики и аккуратно гладила кончиками двух пальцев роскошные плотные щеки с нездоровым аллергическим румянцем, а та обнимала её за шею. Очарованный Серёжа обращался только к ней, забыв и родителях и о сестре, и о своём крёстном. Он наворачивал вокруг неё круги на самокате, время от времени врезаясь то в Ивана, то в меня – преграды, мешающие ему говорить с ней. Она терпеливо отвечала на привычные родителям детские вопросы «а что такое волейол», «а зачем ты упала, так надо для игры?», «а ты плакала?», «я в саду тоже бежала и упала», и тут же безо всякой связи с беседой «а давай кто быстрее до скамейки». Лена ловко убегала от нас на высоких каблуках лакированных розовых туфель вдоль ограды набережной, словно стрекоза, то вспыхивая белоснежной кофтой на осеннем солнце, то погасая в тени елей. Серёжа толчками гнал самокат, нагоняя их с Софьей. Он позвал её на детскую площадку, и они качались на соседних качелях, старясь подлеть синхронно, и о чем-то болтали, а ее широкая юбка заворачивалась, когда она летела к нам навстречу, открывая худые, будто подростковые колени. Я смотрел на располневшую после двух родов фигуру жены, которая мне раньше нравилась своей полнотой, на животик Ивана, натянувший ткань футболки, и они казались мне старше, не только старше её, но и старше своих лет.

Чего он ждёт? Лена – это подарок ему от жизни. Незаслуженный подарок!

31

На Новый Год дверь в квартиру, которую они снимали, нам открыла Лена. В этот раз она была в длинном обтягивающем бежевом платье, глухом до шеи, в золотых блёстках. Когда она обернулась позвать Ивана, открылась её обнажённая спина с узловой тополиной веточкой позвоночника, зримо проросшей под чистой, без родинок кожей.

За столом Иван изображал радушного хозяина. Я не пил алкоголь, потому сидел чуть в стороне от веселья, рядом с Леной. Мы мило беседовали о том, что на новогодние каникулы они собираются поехать в Армению. Когда я опускал глаза в тарелку, то видел её ногу в разрезе платья, от колена, скрытого под занавесом скатерти, до бедра, затянутую в телесного цвета чулок. Видел кружевную резинку чулка, а ещё выше – голую полоску кожи.

Иван несколько раз звонил, но я откладывал встречу, старясь совместить её с неотменяемой датой. Не потому, что не хотел видеть. Жизнь его мне известна, – работа в министерстве, общение с родителями, миниатюрная Лена. Лена оказалось не только милой, и запомнилась не только тем, как неожиданно высоко взлетало в прыжке её тело в чёрном купальнике, и как поразительно сильно и точно от её тонкой руки летел волейбольный мяч. Она была умной и элегантной. Как хорошо она выглядела в бежевом платье, которое облегало её ладную фигуру, как тонкая кожаная перчатка кисть. В любом случае, она превосходит всех, с кем до того он встречался.

Увидеться с ним я не мог, потому что моя жизнь не даёт мне такой возможности. Я как пловец на соревнованиях, пока не коснусь дальней стенки бассейна, в сторону не взгляну.

Перейдя вместе с Максом на новую работу ведущим юристом, сейчас мы формируем уже целый отдел, успех которого, равно как и мой карьерный рост, целиком на мне. Отныне мы занимаемся почти всем, таможенным правом, гражданским, трудовым, налоговым. Я отбираю и увольняю людей, создавая рабочую команду. А из верных помощников только Максим. Почти каждую субботу я на работе. Что удивительно, этот напряжённый труд мне по нраву, так я чувствую, что живу. Востребованность другими людьми, их зависимость от меня придают силы!