Глава 5. Ярфрайди.

О союзниках не может быть и речи! Противники не имеют значения!

Хенри Хенриссон из рода Мюстерир

Лучшее место на корабле, вышедшем в море – конечно, на его носу. Нет ничего интереснее того, чтобы смотреть вперед: так ты можешь лучше разглядеть другие корабли, морских тварей или приближающуюся землю. Получается, что на носу нескучно.

Впрочем, если торить путь отрады Ньёрда на полуночной ладье, на носу не очень-то и постоишь: если ты, конечно, не корабельный скальд или особый впередсмотрящий – я слышал, что на больших норвежских кноррах появился и такой полезный человек. Корабли манера полудня – дело другое, они больше и иначе устроены, даже тот из фунда, кто смотрит вдаль, размещается в особой бочке, устроенной наверху срединного древа палубы.

Это толковый обычай, и его нужно будет обязательно перенять: ведь зоркий викинг или даже нарочно выученный скальд сможет смотреть не только вперед, но и на любую сторону, не переходя от борта к борту!

Стало быть, я стоял на носу, и в этом мне никто не мешал. Хетьяр, по всегдашнему своему обыкновению, был всюду и нигде: сейчас я его только слышал.

Было, что послушать: сын Сигурда вещал, оставляя мне, правда, возможность отвечать на вопросы или даже вставить иногда умную мысль. Возможно, что умной она казалась тогда только мне самому, но тут уж было так, как было.

– Вот смотри, Амлет, так и выходит, – немного даже вошел в раж мой дух-покровитель, – что погода лучше, зимы почти не бывает, на берегах растет всего и разного чуть ли не больше, чем водится в воде – для того, чтобы помереть в таких благодатных краях с голоду, нужно быть или просто дураком, или дураком круглым, да еще и совсем невезучим.

Я кивал: спорить было не с чем. Пока не с чем: зная Хетьяра, я мог, даже не будучи провидцем, доподлинно предсказать – повод для спора непременно появится, пусть не в этот раз, так в следующий.

– Еще здесь дешевле товары, – продолжал сын Сигурда, – потому, что нужные вещие делают все, кому не лень, а другие те, кому лень еще меньше, доставляют их морем повсеместно. Конкуренция, помнишь?

Вновь не стал возражать: и чудное слово, и его суть я понимал уже хорошо.

– Казалось бы, живи себе и радуйся, вот он, золотой век! Отчего же так не выходит? – на этот раз неживой мой учитель спрашивал, и должно было ответить.

– Люди… Всегда им мало, – ответил я. – Мы с тобой об этом уже беседовали, и не раз. Пираты, разбойники на суше, жадные торговцы, еще более жадные местные правители. Находники с полуночи, опять же – мы, например!

– Кстати, о правителях, – я не видел сейчас лица духа, но откуда-то знал, что он согласно кивнул. – Они, правители, пожалуй – самый важный и сложный фактор в местных раскладах, – сказал Хетьяр вроде понятно, а пойди его пойми, что он имеет в виду на самом деле. – Отчего-то так выходит, что чем больше у человека есть богатств, тем больше ему мало. Сначала он грабит своих: те поближе, с них знаешь, что взять, да и выбирать можно для начала тех, кто не даст сдачи…

Дух затянул речь долгую и неинтересную: обо всем подобном было говорено уже не раз. Я, кстати, подметил общую повадку всех известных мне учителей и наставников – что старого Гунда, что Белого Лиса, что самого сына Сигурда, да хотя бы даже и собственного отца: повторять понятное и правильное по несколько раз. Сам Хетьяр по этому поводу как-то сказал, что повторенье, дескать, мать ученья, но это, конечно, неправда – матерью всякой мудрости приходится асья Снотра Торсдоттир, а она, по извечной природе асов, очень не любит повторять речей!

Корабль наш, тем временем, набирал ход: я понял это по тому, как скрипело твердое дерево набора да раздувались косые паруса. Никаких других верных признаков вне надежной видимости берега я распознать не сумел.

Вот странное же дело: сходства между ладьей и большим кораблем вроде того, на который мы взошли сегодня, немного – общее название, назначение и дерево, из которого построены оба, а скрипят почти одинаково. Хотя, пожалуй, даже с деревом я поторопился – породы бревен совсем разные.

– …и вот они, эти самые державы, устраивают между собой то, что позже назовут Большой Игрой. Геополитика, понимаешь!

– Ярфрайди, – перевел я вслух, но для себя самого. Слово получилось глупое и ничего не значащее: мне, скальду, это было понятно особенно хорошо. Обижать Хетьяра, однако, почему-то не хотелось, и я, проявляя интерес, спросил о первом, что пришло в голову.

– Строитель, я одного не понял, – посмотрел я туда, где, наверное, должен был сейчас незримо присутствовать лик духа, – что такое «держава», и чем она отличается от просто страны?

– Книга, которую ты купил на рынке, – ответил сын Сигурда, сразу и понятно, и нет. – Там интересное, написано про Карла Великого. Вот у него, пусть он и был давно и франк, как раз и получилась держава. Еще был Великий Рим – не тот, на развалинах которого ныне пасут коз дикие лангобарды, а тот, что на том же месте до нынешнего – тоже всем державам держава. Теперь же…

– Сейчас держав, как будто, нет, – понял я.

– Будут, – просто ответил дух.

Приближение еще одного человека я распознал заранее: не так-то просто подкрасться со спины, да в море, к тому, кто уже ходил в настоящий вик, да еще и сыном приходится ныне бонду, а когда-то викингу!

Я не слышал доспеха: ни скрипа кожи, ни скрежета и иного звука, издаваемого железом. На нюх полагаться не получалось тоже: ветер сдувал все запахи от меня назад, поэтому я сделал самое умное, что мог – развернулся, и применил третий вид чувств, попросту посмотрев на подошедшего.

То оказался владелец корабля и его водитель.

Имя ему краткое и для полуночи небывалое: Пепе, сын Пье. Росту Пьярссон обыкновенного, в седьмую часть высоты мачты ладьи о шести десятках весел. Волос его черен, курчав и изряден, как на голове, так и на лице, и даже на руках. Одет достойно: кожаная круглая шапка, беленая рубаха и крашеные синим штаны, куртки же на нем нет по полуденной постоянной жаре. Доспеха он не носит, то ли не собираясь вступать в бой, то ли имея возможность вздеть бронь при потребности, у пояса носит меч, короткий и очень широкий. Смотрит гордо, но ясно, говорит с достоинством, не теряя слов, фундом правит без крика, но не чурается доброго кулачного поучения.

В общем, водитель, или, на местный лад, скиппа… Обычен. Не очень молод и не особенно стар, примерно посередине лет своей жизни – как мой собственный отец. Не сильно богато одет: на полуночи иной хольдар, имеющий две доли в добыче морского похода, даже будучи в самом походе, навешивает на себя дорогих тканей втрое от зримого мной сейчас. Выдавали его только гордый взгляд и манера держаться: переодень в полуночное и выкраси волосы хной, и готов морской конунг!

Оказалось, что сын Пье подошел поговорить: ему стало интересно серебро – монета, уплаченная мной и нами за перевоз в незнаемый пока порт города Зена. Говорили на причудливой смеси датского, на котором скиппа знал несколько главных слов, саксонского и даже немного франкского, который я наловчился понимать все лучше – не иначе, то было доброе влияние сына Сигурда, знающего говор нескольких народов!

Заданный вопрос я принял, поначалу, настороженно.

– Скажи, что не так с моей монетой, скиппа, – смотрел я исподлобья, говорил весомо. – И, если тебе не по нраву именно эта, можем обменять ее на другую. Однако, все монеты, что у меня с собой, настоящего серебра и полного веса – порукой в том чеканка города Бергена!

– С монетой твоей, – поспешил уверить меня Пьярссон, – все в полном порядке. Даже слишком в порядке, если ты понимаешь, о чем я. Очень давно я не держал в руках столь полновесного денье, да с необрезанными краями! Вот мне и хочется узнать, откуда взялась такая монета в кошеле жителя северных льдов.

– Скажи ему все, как есть, – вдруг проявился Хетьяр. – Я не слышу ни в словах, ни в мыслях его желания зряшной наживы: только настоящий торговый интерес. Может, и выйдет что путное…

– Не знаю никакого денье, – ответил я, сообразив на морде самое дружелюбное выражение из всех, что умел. Получилось хорошо, ну, или водитель корабля оказался не из пугливых: даже не отшатнулся. – Се – скеат, и в славном Бергене их чеканят ровно две сотни да еще четыре десятка на один фунт чистого серебра!

– Если северный фунт равен местному, – сообщил скиппа, что-то прикинув прямо на пальцах, – то ваш скеат – просто другое название нашего денье. Или наоборот. Вес, получается, тот же. Монета же – хорошая. Может, тебе нужно что-то из моих товаров или услуг, если ты, конечно, хочешь и готов платить таким же серебром?

Стали перебирать товары, и оказалось, что все очень дешево, если действительно давать серебряную цену, и наоборот – дорого, если платить медью.

– Это потому, – пояснил я сыну Пье, – что у нас, на полуночи, есть хорошие серебряные жилы и рудники при них. Серебро – редкость невеликая, да и торговля против вашей, местной, почти и не идет. Все по заветам асов: самая верная стоимость – цена мены!

– Так-то понятно, – согласился Пепе Пьярссон. – Тут и людей больше, и живут они в этих краях дольше, жилы истощились, торговля растет, серебро дорожает… Меняться же долго и тяжело – особенно, когда везешь груз красного дерева, меняешь его на сушеное мясо, мясо отдаешь за железо в слитках, железом платишь за шерсть, а тебе она, шерсть, и была нужна с самого начала. Нет, монеты возить как-то проще, да и принимают их в оплату все и всюду.

– Это можно было бы сделать прибыльным делом, будь я торговец, – поддакнул я собеседнику. – Везти сюда честное полуночное серебро, покупать товар, малый по весу и большой по цене, такой, что точно купят могучие бонды – или, пуще того, их суровые жены… Одно только плохо: если постоянно торговать, оставив в покое меч и топор, народы полуночи станут, чего доброго, как ленивые и толстые купцы франков…

Тут я прервал сам себя и посмотрел на Пьярссона виновато: как-то и позабыл даже, что тот и сам – из ругаемых купцов, правда, не толстый и совсем не ленивый.

– Ничего, друг, – хохотнул Пепе. – Я, понимаешь, не франк. Отец мой из дальних эллинов, с северного берега Эвскинского Понта, мать – почти местная, крещеная мавританка. Вместе получается совсем другой народ! И, кстати… Примешь ли ты совет, бард?

– Мудрость чужую всегда принимай благодарно: так заповедали асы! – ответил я немного выспренно, и пояснил уже проще: – Конечно, приму.

– Речь, как раз, об асах. Постарайся не очень часто их поминать, и чем дальше на восход, тем реже. В этих краях иной Бог, и он ревнив!

– Асы ведь не боги, – я принялся объяснять очевидное. – Они…

– Ой, да кто будет уточнять! – не очень вежливо, но уместно, перебил меня собеседник. – Могут ограбить. Могут забрать в рабы. В иных землях могут и сжечь огнем, предварительно придушив: иноверец – везде чужак и как бы даже не совсем человек… Притворись недавно крещеным, или, еще лучше, готовящимся воспринять причастие. Тогда ты и будешь вроде как свой, а вроде как и сам по себе.

– Притворная вера – удел недостойных! – нашелся я с ответом. – Да и кто поверит мне, воителю полуночи, начни я даже творить на себе знак креста? То, что я не верю в распятого бога, слишком хорошо видно и понятно!

– Соглашайся, Амлет, – вдруг заговорил Хетьяр, до того с интересом наблюдавший за нашим разговором: зримую, пусть и только для меня одного, часть своей сути, он отзывать не стал. – Мысль прекрасная, а что до того, как себя правильно вести, так то я тебе подскажу. Сам я, слава Партии, христианином никогда не был, но чего только не наслушаешься на университетских лекциях по научному атеизму…

Так и вышло, что за совет я поблагодарил и притворяться согласился.

Шли дальше ходко, спасибо попутному ветру. Повода для разговора больше не возникало – ни разу за минувшие в плавании пять дней. Скука подкрадывалась будто со всех сторон, и я желал разного – пусть даже и морского сражения!

Истинно: благоволят мне асы!

Пьярссон, оказывается, владеет броней и умеет ее носить. Доспехи у него хорошие, стальной круглый шлем и кожаная куртка – поверх нее броня мелких колец с наложенными пластинами черненой стали: не преграда для тяжелого топора или копья в умелых руках, но меч остановит, а пожалуй, что и стрелу, случись она на излете. Видимо, полагаясь на броню, щита он не взял – только вынул из ножен короткий и широкий свой меч.

– Ты нарочно так приоделся в виду берега? – спросил я с подвохом: самому мне стало уже понятно, что два корабля, идущие следом за нами уже половину дня, делают это не просто так, берег же пока, скорее, угадывался, чем был полностью виден.

– Два дня назад ты жаловался на скуку, – в тон мне ответил водитель корабля, – и вот тебе развлечение!

– Не жаловался, а… – возразил я. – Неважно. Наш противник – эти двое?

– Два корабля, – посмурнел Пьярссон, и люди на них. На круг выходит почти втрое против нашего, да к тому же там – не палубная и парусная команды, а прямо разбойники: сброд, конечно, но сброд оружный и его много.

– Много – не мало, – я оскалил пасть. – А только быть сегодня сытой здешней рыбе! Смотри, видишь, как закладывают маневр эти горе-мореходы?

Один из кораблей, тем временем, ускорился, и пошел между нами и дымкой, стоящей на горизонте: верно, оттирал нас от берега и оживленного пути.

– Правильно закладывают, – пожал плечами водитель корабля. – Умело. Я и сам бы сделал ровно так же.

– Не в том дело, – вновь улыбнулся я. Собеседник опять не испугался: крепок! – Они идут только силой природного ветра и волн, будто нет на этих кораблях и единого морского скальда – как и у тебя самого на твоем. Скальд, – решил пояснить я, – это такой бард-волшебник, который поет свои песни не просто так!

– Владей жена преклонных лет мужской снастью, впору бы прозываться ей мужем! – возразил Пепе. – Такого барда нет и на моем корабле. Или… – внезапная догадка озарила улыбкой его, до того хмурое, лицо.

– Смотри, – ответил я. – Учиться же не советую: долго, сложно, нет нужного сродства с гальдуром, по-вашему – волшебным эфиром. Да и не жалуют жрецы твоего народа вольного волшебства!

Гальдур копился исподволь, но давно: каждодневные отработки песен и простых жестов не в счет, на них и сил-то нужно не особенно, по-настоящему же я не чаровал и не пел с самого Бригантиума: не считать же за песнь то, что я представлял в тавернах на пешем моем пути? Стало быть, я решительно устал, и устал от безделья.

– Дай, догадаюсь: хочешь жахнуть? – спросил меня Хетьяр, видом и повадкой напоминавший сейчас всадников дальних степей, о которых сам же и рассказывал.

Сын Сигурда наморочил себе красивый степной доспех, надетый поверх длиннополого одеяния, меховую высокую шапку, саадак при луке и стрелах и кривой меч в богатых ножнах. Добро хоть, призрачного коня не изобразил: все одно, не идти духу в бой против обычных людей!

– Обязательно хочу, – согласился я. – И не один раз! Вот, прямо сейчас…

Тот корабль, что отводил нас от берега, я счел опаснее того, другого: он не только стеснял нам маневр, но и был длиннее и шире, а значит – и угрозу представлял изрядную.

Снял сумку и оставил ее лежать у ног, так же поступил и с курткой, наброшенной на плечи не от холода и ветра, а просто так, чтобы не стоять на палубе неодетым. Гальдур-жезл взял в десницу, шуйцу же оставил пустой: не нашлось на этот удар сердца для нее волшебной приспособы.

Поднял глаза к небу, освобождая мысли от недолжного: Снорри Ульварссон называет такое упражнение «посчитать облака».

Всмотрелся в корабль, ставший сейчас целью, приметил сильные и слабые стороны и места.

Вызвал в памяти тайный перечень сопротивления, веса и плотности материалов, прикинул нужное, присмотрелся к морскому разбойнику, подумал, передумал и прикинул иное.

Быстро проговорил про себя Законы: единства и борьбы противоположностей, перехода количественных изменений в качественные, и, наконец, самый главный: отрицания отрицания.

Вытянул руку, вооруженную жезлом, прямо вперед.