«Император скоро в последний раз до начала сезона байлу ненадолго переедет в другой свой летний дворец. После этого он вернется сюда, в главный дворец, ну а потом куда он двинется с инспекцией, никому не известно. Скорее всего, опять на восток. К морю. Восемь лет назад он посетил там остров Чжифу. Сяо Лонг как-то говорил о том, что император не раз высказывал желание вновь побывать там. Все может быть. Теперь о главном. Видение провидца. Что он сказал сначала? Знатный человек, смерть, Шацю, белые росы и свинья. Что это все означает? Знатный человек – это император. Смерть. Чья? Его? Видимо да, ведь другого человека он не назвал. Так. Теперь Шацю. Это же город в двух месяцах пути отсюда. Что получается? Император умрет в Шацю? Да, странно все это. Так. Дальше. Белые росы. Это же начало сезона байлу! На дворе сезон лицю, сезон начала осени, затем наступит сезон чушу, сезон прекращения жары, и лишь потом наступит сезон байлу. И что получается? До наступления байлу остается около двадцати дней. Ничего не могу понять. Если следовать словам провидца, то император умрет в Шацю в сезон белых рос. Но ведь сам Шацю находится в двух месяцах пути отсюда, а до наступления байлу всего двадцать дней. Император, даже если сегодня выедет туда, то окажется всего лишь в середине пути. Выходит, что провидец ошибается? Так. Что там было дальше? Свинья. Да. Свинья. Что это означает? Думай. Думай», – генерал шел по узкой садовой дорожке, склонив голову и заложив по привычке руки за спину. После полудня он уже находился в своем третьем доме. «Причиной его смерти свинья не может стать. Это исключено. Хотя отравленная кем-то свинина может оказаться такой причиной. Нет. Ее предварительно проверяют. Что тогда? Ох уж эта свинья!» – продолжал напряженно размышлять генерал. Где-то послышался лай собаки. Он отвлек генерала от дум. Генерал остановился. «Собака. Свинья. Так это же год! Этот год, год гоу, собаки, а следующий год, год чжу, свиньи! Вот оно как! Провидец не ошибался. Сезон байлу не этот, а тот, что будет на следующий год. Неужели император все-таки умрет? Получается почти в это же время через один год». Генерал поднял голову, распрямил плечи и, увидев в двух шагах от себя скамью, подошел к ней и устало опустился на сиденье. «Так. Что дальше сказал провидец? Этот город, огонь и тигр. С городом все понятно. Огонь. Он видел огонь в городе. Как это понимать? Он, конечно же, видел большой огонь. Получается, он видел весь город в огне. Огромный пожар. Город будет сожжен! Это невозможно! Как это вообще может случиться? Кто на такое способен? Не понимаю. Нет. Что-то явно напутал провидец Ту Доу. Что там еще было? Тигр. Неужели это тоже год? Год ху, тигра. Когда он наступает? После этого года, года гоу, собаки, год чжу, свиньи, затем год шу, мыши. Год, когда начал править император. Потом год ню, коровы и после него наступит год тигра» – генерал загибал пальцы на руке. – «Город сгорит через три года. Невероятно!» Генерал потер лоб, поднялся и пошел по дорожке, качая головой. Дом был не таким большим, как прежний, но имел два просторных двора и очень ухоженный сад. Дойдя до дома, он поднялся на нижнюю террасу и опустился в кресло. «Так. Что там дальше? А дальше были я, он, малые снега, большая стена и злые рабы. Малые снега – это сезон сяосюе», – генерал вновь стал загибать пальцы: – «Лицю, чушу, байлу, цюфень, ханьлу, шуаньцзян, лидун, сяосюе. Он наступит через шесть сезонов. Примерно через восемьдесят дней. Со мною и с ним что-то произойдет в это время. Что? Одно пока ясно. И я, и он доживем до наступления сяосюе. Теперь о большой стене. Что за стена? В империи каждый город обнесен стеной. Он не назвал города и не сказал слово город. Он сказал «большая стена». Может, он говорил о Ваньли чанчэн? О стене длиной в десять тысяч ли? Других таких нет. Она самая большая в империи. Что еще он сказал? А еще он сказал «злые рабы». Злые рабы – это сюнну. Для защиты от них уже более четырех лет возводится эта стена. Не могу понять, что связывает меня, его, эту стену и этих сюнну. Но ведь не зря он перечислил все это именно в таком порядке, а не иначе. В его видениях все имеет порядок. Все последовательно. В любом случае я понял так, как понял, и по-другому уже не сумею. Ладно, достаточно дум обо всем этом. Мне пора немного отдохнуть», – генерал откинулся на спинку кресла и устало прикрыл глаза. В главный барабан ударили девять раз. Наступило шэнь, время к вечеру.

* * *

Ту Доу впервые выспался. В новом доме, куда переехал генерал и куда перевезли его, он почувствовал себя гораздо легче. Головные боли прошли. Сон был долгим и безмятежным, словно он погрузился во что-то обволакивающее, мягкое и теплое. Пробудился он сам. За маленьким окном сиял день, проникая в комнату ярким игривым светом, наполняя ее свежестью и приятными для слуха птичьими голосами. Присев на толстой циновке, он потрогал валик, что лежал под его головой, ощутив под пальцами его податливую упругость, затем встал, подтянул пояс, к которому крепились две отдельные штанины ноговицы, поднял вверх руки и с удовольствием потянулся. Тело стало постепенно наливаться силой и наполняться легкостью. В голове у него не было никаких мыслей. А в его душе впервые за все последнее время царило спокойствие. Обувшись в тапочки с круглыми мысками, сплетенные из пеньковой веревки, облачившись в черный полотняный халат, который едва доходил ему до колен и которым он укрывался ночью, подпоясавшись тканевым поясом, Ту Доу подошел к двери и прислушался. Послышались шаги. Они приблизились. Ту Доу отошел от двери. Ему принесли еду и вино. «Ко времени», – подумал он, сразу же почувствовав голод. Послышались удары в барабан. Их было шесть. Наступило сы, время к полудню.

* * *

– Там, где ты находился сначала, на горе Лишань, по указу императора возводится усыпальница для него. Это огромный подземный дворец, откуда он желает продолжить свое правление и после смерти. А в мастерских, где мы с тобой трудились, изготавливаются воины для его армии, дабы они охраняли его и этот огромный дворец. Не удивляйся так. Это его решение и веление, – увидев на лице Ту Доу неподдельное удивление, подчеркнул генерал и продолжил, – Даже три источника воды, три живых ключа, обнаруженные на дне огромного котлована в горе, не помешали работам. Их попросту залили медью. Ты многого не знаешь. Например, того, что глину, из которой творились воины, брали почти на месте, а вот ту, что шла на изготовление военачальников и даже лошадей, привозили из южных земель. Но ты ведь не был в тех мастерских и тебе это неведомо. Внешне она выглядит одинаково, и поэтому мало кто знает об этом. Я прошел все мастерские и заметил отличие в глине, когда увидел в ней крупинки разных трав. Одни из них произрастают в окрестностях горы Лишань, а другие только на юге империи. Мне довелось побывать много где, оттого и познания разные прибавились. Все это, конечно, интересно, но для нас с тобой не так важно. Важно то, что мы уже не там, и туда, надеюсь, никогда не вернемся. – Генерал замолчал, о чем-то подумав, затем взял чашу и пригубил вино. После полудня они находились на террасе.

– Как ты уже понял, я человек военный и по долгу службы прежде бывал в разных землях. Большую часть жизни я провел в походах. Их было очень много, и всегда, покидая дом, я прощался с ним так, словно видел его в последний раз, а когда возвращался, то встречался с ним будто в первый раз. Отвыкал от него и вновь привыкал. Странно, но это так. Походы помню все и довольно подробно, а вот жизнь в доме только какими-то разрозненными обрывками. Все походы были похожи один на другой, а в доме всегда все менялось. Кто-то старел и в мое отсутствие умирал, а кто-то вырастал до неузнаваемости, да так, что мне приходилось с ним знакомиться заново. Все это повторялось вновь и вновь, как будто я все время шел по кругу, – генерал замолчал, задумчиво улыбнулся, что-то еще вспомнив, а через какое-то мгновение изменился в лице. Оно вновь стало суровым. Ту Доу заметил это и то, что генерал очень сильно сжал в руке чашу. Они оба молчали.

– Когда-то и у меня была семья, – вдруг, как-то скорбно и тихо произнес генерал. – Мы жили не здесь. Я был в походе, а когда вернулся, то от моего дома остались одни руины. Тогда весь город был в руинах. Еще в пути мне сообщили о том, что там случилось. Я надеялся, что моя семья не пострадала, но этого не произошло, и моим надеждам не суждено было оправдаться. Мало кто уцелел. Город спал, когда затряслась земля, – генерал вновь замолчал, склонил голову и взволнованно стал тереть лоб. Ту Доу почувствовал, как в душе защемило. Ему стало жаль собеседника и от этого захотелось как-то успокоить его, сказать ему что-то сочувствующее, но не зная, как это сделать, и не найдя подходящих слов, он потянулся, осторожно взял кувшин и наполнил вином чашу, которую генерал продолжал держать в опущенной руке.

– Круг прервался, – придя в себя, прошептал генерал. – Больше нет семьи. Завершились походы. Пустота. – Он поднял голову и посмотрел на чашу. Ту Доу молча смотрел на него.

– Из всех радостей только оно и осталось, – подняв чашу, тихо произнес генерал и большим глотком осушил ее до дна.

Какое-то время они продолжали молчать, каждый думая о своем.

– Я знаю, что нечто подобное случилось и с тобой, – прервав раздумья, тихо сказал генерал. – Ничего не поделаешь. Нужно смириться. К сожалению, сил в человеке для смиренного существования оказывается достаточно. Даже после пережитой утраты. Гораздо сложнее найти теперь смысл жизни. К ак-то обрести его. Все зависит от того, для чего ты живешь после всего этого. Ведь что-то нужно делать. Как-то жить дальше. Когда о тебе заботится семья, ты не задумываешься о том, что она не вечна, и принимаешь ее внимание к себе как нечто само собой разумеющееся. Ты уверен, что это будет длиться всегда. Но когда ты остаешься в полном одиночестве, начинаешь понимать, что жил ты всегда благодаря ей и только для нее. Творил, страдал, терпел, проливал кровь и пот только ради нее. Оказывается, что только она всегда была смыслом твоей жизни. Родимая земля – это и есть в первую очередь твоя семья и лишь потом все остальное. Ты никому не нужен так, как нужен своей семье. Род человека – это дерево. Предки и пращуры – его корни. Семья же это его ствол. А дети – его ветви. Корни всегда остаются в земле, а ствол имеет разную судьбу. Ему всегда что-то угрожает: то ураган, то засуха, то пожар, а то и просто дровосек. Мы с тобой, Ту Доу, к нашей печали, оба уже становимся валежником. Ствола у нас нет, ветвей тоже. Но и мы можем сгодиться для чего-то значимого. Хотя бы для огня. Последнего, но жаркого и яркого, – генерал замолчал. Он смотрел в сад. Ту Доу, слыша его слова, всей душой соглашался с их правотой. Он был благодарен ему за этот первый между ними очень откровенный разговор. Все, что говорил генерал, эхом отражалось в его душе, находя там полное подтверждение.

– Ты пытаешься уйти от одиночества? – вдруг спросил Ту Доу.

– Нет. Я всего лишь пытаюсь уйти от себя, себя нынешнего, от того, кто во мне появился с некоторых пор, – взглянув ему в лицо, ответил тот.

– Разве такое возможно? – спросил Ту Доу.

– Пока не знаю. Ищу пути. Одно мне ясно. Нет никакого смысла в том, как я живу теперь. Вот ты. Ты для чего живешь? – ответив ему, спросил генерал.

– Я? – Ту Доу растерянно пожал плечами. – Не знаю. На каторге мечтал о воле. А теперь не знаю.

– Я знаю, для чего тебе нужно жить, – утвердительно произнес генерал. – Ты провидец. Для чего нужно жить провидцу? Чтобы помогать кому-то, тому, кто верит тебе и твоим видениям.

– Ты опять назвал меня провидцем, а я даже не знаю, кто это, – вновь пожал плечами Ту Доу.

– У тебя были видения. В одном из них ты увидел мальчика и женщину, а потом встретился с ними наяву. Ведь так? Только провидец способен на такое. Ты понимаешь меня? – объясняя, спросил генерал.

– Да, но были и другие видения, а я в них не понимаю ничего и никого из тех, кого видел в них, не встретил. Кроме тебя, – растерянно ответил Ту Доу.

– Это потому, что твои видения случаются раньше, чем все, что ты видел, происходит наяву в жизни. Оно происходит, но позже, чем твое видение. Между твоим видением и его исполнением должно пройти какое-то время. И это время длится по-разному. Теперь-то ты понимаешь меня? – пытаясь втолковать ему суть, спросил генерал.

– Не совсем все понимаю. О времени да, понял. А вот то, что происходит потом, после видения, оно вызвано этим видением или нет? – спросил Ту Доу.

– Вот так вопрос ты задал! – на этот раз был искренне удивлен генерал. Он задумался, растирая лоб. Ту Доу молча ждал ответа, не сводя глаз с генерала. «А вдруг он прав? Может, он способен на такое? Хотя нет. Он ведь видел мальчика и женщину, а их встреча с ним была заранее устроена моими людьми. Получается, что не его видение вызвало эту встречу, а все случилось наоборот. Нет, не так. Не наоборот. Он увидел то, что должно было случиться. Но всего этого я ему не скажу. Нельзя», – размышлял генерал.

– Думаю, что нет, не вызвано, – перестав тереть лоб, взглянув в глаза Ту Доу, начал вслух рассуждать генерал. – Когда у тебя случалось видение, ты ведь не думал прежде о нем и не желал его. Так? Так. Получается, что ты видишь только то, что однажды должно будет случиться само по себе.

– А, вон оно как, – с пониманием кивнул Ту Доу.

– Да, вот так, – утвердительно произнес генерал и вновь спросил, – Скажи мне, Ту Доу, ты сам что-нибудь понимаешь в своих видениях?

– Нет, – Ту Доу пожал плечами.

– Тогда хочу дать тебе один очень важный совет, – понизив голос, строго смотря ему в глаза, произнес генерал. – О своих видениях никому кроме меня не говори. Это очень опасно для тебя. Ты ничего не понимаешь в них. Они сами приходят, но для чего и как, ты не знаешь. Не знаешь ты и того, что они означают. Так? Так. А теперь представь, что ты кому-то рассказал о них. К ому-то кроме меня. Что может случиться с тобой? А случится может всякое. Не думаю, что что-то хорошее. Все зависит от того, как поймет твои видения человек, которому ты поведаешь о них. А вдруг он воспримет твои видения как угрозу, а тебя самого за слабоумного или, того хуже, за преступника. Что тогда будет с тобой? В лучшем случае тебя осудят на отрезание языка, а в худшем осудят на каторгу или даже на казнь. Так что говори о них только мне. Я тебе не враг. Живи у меня. В обиду никому тебя не дам. Понял меня? Согласен?

– Да, да, – с расширенными глазами закивал Ту Доу.

– И вот еще что. Когда мы с тобой находимся наедине, обращайся ко мне по имени. Меня зовут Гуан Си. Когда помимо нас есть кто-то еще, обращайся да цзян. Хорошо? – генерал наполнил чаши.

– Да, Гуан Си, – понятливо кивнул Ту Доу.

В главный барабан ударили десять раз. Наступило ю, время заката.

* * *

Охотник выкопал яму на самой вершине вала. В глубину она была ему по пояс, но при этом была достаточно просторной, и он в ней мог разместиться сидя без стеснений. Для прикрытия ямы сверху он заранее приготовил крышку из многослойного плотно сплетенного камыша, способного выдержать на себе вес взрослого мужчины, к которой незаметно для глаз привязал снятые пласты дерна, чтобы она не выделялась и не была замечена со стороны. Всю землю, выбранную из ямы при ее копке, он ночью в несколько заходов отнес вниз, где проходил ров, и аккуратно рассыпал тонким слоем, чтобы она на следующий день подсохла на солнце и обрела обычный для этого места вид, при этом спускался с вала и поднимался обратно он в разных местах с тем, чтобы не появилась дорожка следов. При себе он имел лук со стрелами и кувшин с водой. Ближе к полудню, придирчиво осмотрев со стороны место схрона, внешний склон вала и дно рва, но не заметив ничего подозрительного, оставшись довольным своей работой, он забрался в яму и приготовился ждать, слегка приподняв крышку со стороны дороги, вставив в щель комочек земли. День стоял солнечный, ясный, но налетавший порывами ветерок был свежим и прохладным. Тень от насыпи, где находился охотник, падала на дорогу. Он заранее выбрал эту ее сторону, так как знал из своего опыта, что должен находиться спиной к солнцу, чтобы оно светило в глаза жертве, а в этом случае тем, кто будет осматривать вал.

Вскоре до его слуха донесся отдаленный стук копыт. Он тут же подался к щели и стал внимательно всматриваться. Вдали, поднимая пыль, появился конный отряд. Он быстро приближался. Прошло немного времени, и расстояние до них настолько сократилось, что лица передних воинов были уже различимы. Каждый из них впивался взглядом в насыпи, быстро и зорко всматриваясь в них снизу доверху, держа наготове лук с заложенной в него стрелой. Продвигались они рядами по пять всадников на отдалении друг от друга. Действовали они подобно ситу. То, что вдруг не могли заметить воины в первом ряду, могли заметить следующие за ними воины в других рядах. Охотник видел, что те из них, кто находились ближе к нему, смотрели в его сторону, прикладывая козырьком ко лбам ладони, заслоняясь от солнца, на что он и рассчитывал, устраивая именно здесь свое укрытие. Отряд вскоре проследовал дальше. Охотник, почувствовав небывалое возбуждение, словно и впрямь находился на промысле крупного зверя, азартно потер руки о штанины, нежно взял лук и заложил в нее стрелу, предварительно коснувшись губами его острого железного наконечника. До его напряженного слуха вновь донеслись стук копыт и еще какие-то грохочущие звуки. Он подался к щели. Вдали показались чжань чэ, боевые колесницы. Поднимая клубы пыли, они приблизились и, грохоча колесами, стали проноситься мимо него одна за другой. Их возничие бойко управляли лошадьми, а за спинами каждого из них находились наготове по два тяжеловооруженных воина, причем один из них был вооружен клевцом цзи, а другой со снаряженным луком в руках, при этом располагались они чередой в разные стороны от дороги. Колесниц было шесть. Дорога на короткое время опустела. И вот, наконец, наступил долгожданный для охотника момент. Он увидел повозку и тут же, сдвинув в сторону крышку, до уровня глаз высунулся из укрытия, держа наготове лук с заложенной в него стрелой. Повозка очень быстро приближалась к нему. За ней следовал еще один конный отряд. Когда до повозки оставалось около пятидесяти шагов, охотник встал во весь рост, натянул до предела тетиву, прицелился в нее, и в тот самый миг, когда он сумел различить зашторенное окошко, он выпустил в него стрелу. Он увидел, как она попала точно в цель и исчезла внутри повозки, но тут же почувствовал, как что-то больно ужалило его в грудь, а потом еще и в шею и в живот. Силы мгновенно стали покидать его тело. Ноги ослабли и подкосились в коленях. Он стал медленно оседать, запрокинув голову и шепча: «Ты отомщен».

Последним, что он увидел, была небесная синева.

* * *

Джан Ву вбежал на террасу. Генерал, услышав шаги, развернулся к нему. По озабоченному виду своего помощника он понял, что что-то случилось. Джан Ву остановился перед ним, переводя дыхание.

– Что? – спросил генерал

– Твой человек, да цзян, сообщил, что в полдень убит один из двойников императора, – на одном дыхании взволнованно доложил Джан Ву. – На дороге, о которой он говорил.

– Что с охотником? – спросил генерал.

– Убит на месте, – ответил Джан Ву.

– Мой человек сам вышел на тебя? – взглянув ему в глаза, генерал прошел мимо него и опустился в кресло.

– Да, да цзян. Он срочно нашел меня. Был очень растерян. Да настолько, что запахнул цзяолинпао на левую сторону, подобно варвару. Уверял, что не мог ошибиться с дорогой. Сказал, что встреча последняя, – повернувшись к нему, ответил Джан Ву.

– Что с местом, где готовили охотника? – указав рукой на кресло, спросил генерал.

– Там уже пусто, – поблагодарив кивком, присев, ответил Джан Ву.

Генерал задумался. Он очень ждал наступления этого дня и как никогда еще в жизни надеялся на благополучный для себя его исход. Накануне, несмотря на невероятную усталость, накопившуюся за все последние дни, он не сомкнул глаз, обдумывая различные варианты развития предстоящего события, в том числе допуская и такой, но все же, как оказалось, не был готов к нему. Весть, принесенная помощником, застала его врасплох, оказавшись не той, что он желал, и оттого неожиданной.

«Провидец был прав. Все, что он сказал в тот раз, теперь сбылось. Мне не следовало проверять его видение и надо было поверить ему с самого начала», – с сожалением думал генерал.

– Прости, да цзян. В городе неспокойно, – осмелился прервать его думы Джан Ву.

Генерал взглянул на него и понимающе кивнул.

«Сяо Лонг не предатель. Он не знал, что при нем умышленно был назван неверный маршрут. Если его видели в тот момент, то он в западне. Если нет, то для него все уже благополучно миновало. В любом случае прощай, Сяо Лонг, мой человек. Прости и прощай», – подумал генерал.

– Джан Ву, мой человек слышал о дороге тайком или присутствовал при этом? – вдруг спросил генерал.

– Он лично слышал. Но как это сделал, я не знаю, – слегка пожав плечами, ответил тот.

– Где он теперь? – спросил генерал.

– Мне неизвестно, – с сожалением ответил Джан Ву.

– Где император? – продолжал задавать вопросы генерал.

– Он отбыл в другой дворец, – тихо ответил Джан Ву. – Так сказал твой человек, да цзян.

Генерал задумался.

– Прости, да цзян, а твой человек невоенный? – осторожно спросил Джан Ву. – В этот раз я заметил, что на его куань-инь знаки бидзи в виде птиц, а это ведь невоенный род службы.

– Да, ты прав, он не состоит на военной службе, – ответил генерал.

Джан Ву понимающе кивнул.

– Ты видел его лицо? – спросил генерал.

– Нет, да цзян, он как всегда прикрывал его веером, – поспешно ответил тот.

Генерал поднялся, заложив руки за спину, подошел к ступеням, ведущим от террасы в сад, замер, затем повернулся, взглянул на шедшего за ним Джан Ву и спросил: – Ты остаешься или уйдешь со мной?

– Я с тобой, да цзян, – без раздумий ответил тот, смотря прямо ему в глаза.

– Готовься. Уходим через день, – генерал благодарно тронул его за плечо.

Вдали одиннадцать раз ударили в главный барабан. Наступило сюй, время к сумеркам.

* * *

Джан Ву и Лао Кэ ходили по торговым рядам. Следом за ними шли слуги, четверо мужчин с большими плетеными корзинами в руках и за плечами. Лао Кэ часто останавливался и тщательно выбирал нужный ему товар. Топленый гусиный и бараний жир, крупа, мешки с пшеницей и ячменем, большие связки крепких веревок разной толщины и длины, большие кувшины с желтым вином, хорошо выделанные мягкие овечьи шкуры, мотки плотной полотняной ткани, кожаные сапоги, полотняные чулки, шубы из меха козы, кресала с кремнием, кожаные мешки и прочие мелкие вещи, необходимые человеку в дальней дороге, покупались им и тут же относились слугами в повозку, ожидавшую их на самой окраине торгового города. К полудню они покинули его.