Если единственная вещь, которую логично делать – поддерживать жизнь посредством ее сохранения и размножения, то тогда до сих пор мы преуспели только в этом и ни в чем другом. На самом деле нет смысла что-либо улучшать, надо просто жить, без размышлений, демонтировать все, все делая нелогичным, жить нелогично. Нашел ли ты что-нибудь, в чем до сих пор было что-нибудь логичное? Не ищи его больше, отпусти его! Обычно логичным бывает то, над чем ты очень долго трудился. Не трудись больше над этим, устрани его логику!

Я не видел ее до самого конца дня на пляже, не знаю, как такое может быть.

*

И бананы – это тоже разновидность пальмы. И у них есть такой лист, который раскрывается и превращается в новую ветвь. Поэтому я и думаю, что это пальмы. Вчера, когда мы шли через плантации к отдаленному пляжу на другом конце города, я впервые вблизи увидел, как растут бананы. Каждое дерево высотой с человека, и у него всего несколько листьев, но каков цветок: большой бордово-фиолетовый, размером около сорока сантиметров, он вырастает из середины дерева и тянется вниз, к земле. Бананы – по сути пестики цветка этого дерева, по крайней мере, мне так кажется. Это не плоды, а часть репродуктивных органов дерева.

*

И вот попробуй объясни, что это было! Солнце светило очень ярко, я весь вспотел. Моя футболка и новые бермуды были полностью пропитаны красным вином. Томми постоянно совал в рот песок, а Алина все время поглядывала на нас и была недовольна каждым взмахом ладошки Томми, направленной ко рту. Алексей все время смотрел на нас, словно выискивая недостаток. То, в чем до вчерашнего дня не было ничего страшного, теперь казалось странным.

Потом было это головокружение, я был обезвожен и устал от того, что носил повсюду Томми. Последовали вопросы, один за другим, я не мог сосредоточиться, не мог ловко избегать ответов, я не понимал, куда они меня ведут. От последнего вопроса я так устал, что мне больше не хотелось разговаривать. Когда мы вернулись домой, у меня уже тогда шумело в ухе, и мне хотелось, чтобы меня оставили в покое, не хотелось ни с кем разговаривать, чтобы в левом ухе не отдавалось эхо, а просто заткнуть его и лежать на нем. Потом я захотел лечь спать очень рано, в другой комнате, в комнате Дани. А когда я проснулся, у меня в голове все еще была эта козья морда. Почему она задавала мне столько вопросов о каждом фрагменте моей жизни? Я спустился вниз, потому что у меня кружилась голова и меня тошнило. Вокруг меня было мало звуков, и я не мог понять, прошло ли ухо или нет.

А потом, Алина, последовали твои детективные вопросы. И это довело меня до того, что я рассказал все. Ты довела даже до того, что я сказал и то, чего вообще не хотел говорить, и потом нам было трудно выбраться из круга, который мы сотворили. Я повторял, что не могу сосредоточиться, что мне нечего ни от кого скрывать, что молчание не означает, что чего-то не произошло.

Потом заболела голова у тебя, а у меня все прошло, но хотя я и вылечился, до конца вылечиться все же не мог, пока мы не вылечили тебя.

Как что-то подобное могло вырвать нас из повседневности? К настоящему моменту это уже должно было стать мертвой историей. И стало. И у меня были оправдания. По сути это и не оправдания вовсе, это были объективные ограничения на тот момент. Я перепробовал много мест. Позже, размышляя о том периоде, я вспомнил, что подавал заявления не только в книжные магазины, но и в супермаркеты, и на ресторанные кухни. Но в Германии таковы правила: для всего нужно соответствующее образование, и ничего, кроме этого образования. Никто не дал мне шанса. Я бы никогда не пережил этого унижения, если бы это не было неизбежным. Он сказал: «Алина молодец, что выдержала этот период». Это не так плохо, как прямое обвинение в моей предполагаемой неспособности быть мужчиной, но и не так обидно, как: «Молодец, что выдержал этот период». Кто на самом деле выдерживал, она или я? О, если бы у меня была возможность так бороться за свою семью!

К полудню все у нас прошло, как ни в чем не бывало. Ну же, объясни мне, что это было!? Ухо не болело, голова не кружилась, меня не тошнило. Мы пришли к выводу, что должно быть, я чем-то отравился. И голова у тебя тоже больше не болела. Мы читали факты о Тенерифе, и все нам казалось интересным.

Ты сказала, что я всегда нахожу время в отпуске, чтобы впасть в такое настроение, которое испортит и твое. Я ответил тебе, что только в отпуске у меня есть столько времени, чтобы думать об этом, и поэтому давление на меня растет, и поэтому я больше думаю, но я думаю, я не в депрессии, как ты это называешь.

И теперь, если хорошо подумать, зачем все это? Почему та часть нашей жизни, которая закончилась четыре года назад, сейчас снова для нас важна? Истории из прошлого имеют вес только в том случае, если они имеют что-то общее с настоящим, но я не мог вспомнить ничего похожего на тот период. Из разговора я понял, что и ты ничего такого не почувствовала. Мы были уверены и даже убеждены в своих возможностях. За последнюю неделю мы занимались любовью трижды, мы давно так не любили друг друга, как в этом месяце.

А Алексей, это он должен извиниться передо мной за то, что его биография не так интересна мне, как, вероятно, моя ему.

Меня это все еще немного беспокоит. Это значит, что мне стыдно, несмотря на то, что у меня есть оправдание, и оно не выдуманное, а основанное на фактах. Это значит, что я настолько высоко морален, что готов даже признать грех, которого не совершал, что-то вроде первородного греха, хотя с тех пор, как я стал взрослым, одним из главных принципов моей этики является то, что первородного греха не существует, и не только на теоретическом уровне. Короче говоря: я не виновен ни в чем, чего я не делал. Может быть, именно поэтому я не патриот и ненавижу национализм, не потому, что тогда мне придется признать, что во многих отношениях я уступаю, по крайней мере, представителям двух-трех стран, а потому, что я не хочу брать на себя ответственность за те жестокие убийства, которые совершили мои предки. Я также не хочу признавать, что являюсь жертвой в новейшей истории, в которой мы проиграли все войны.

А Дани сегодня очень распереживался после того, как мы долго ругались. Он спросил нас: «А я в этом виноват?» Бедный мальчик уже достаточно подрос, чтобы отличить большую ссору от маленькой, но не настолько, чтобы понять, кто за нее отвечает. И мне было жаль, что, он, наверное, винил в этом себя. Мы не должны допускать, чтобы с нами часто такое случалось.

Мне кажется, что я понял, почему я не был бы удовлетворен, если бы у меня не было оправдания. Это означало бы, что на каком-то витке нитки моей жизни я не был в состоянии обеспечить свою независимость, что без поддержки кого-то другого (что хуже всего – моей жены, которая должна была ожидать от меня именно такой поддержки) я не смог бы стать тем, к чему я так стремлюсь сегодня, – художником, живущим своим искусством.

*

Пока Томми спит на мне, а я читаю в коридоре, работает фильтр, очищающий бассейн. Его постоянство меня успокаивает. Помню, что я заметил это на третий день нашего пребывания здесь. Я заметил, что что-то постоянно жужжит, когда я плаваю. Я не понимал, откуда доносится этот звук. Я сказал себе: черт возьми, мне придется привыкнуть к тому звуку, который нарушает мой покой. От такого постоянного шума на на Ландсбергер Аллее мы и сбежали на Тенерифе. Позже, когда я писал на западной террасе, я заметил, что поверхность бассейна не всегда движется, иногда она почти совершенно ровная, а иногда создается впечатление, будто дуешь на пенку на горячем молоке. Когда бассейн выглядит так, это происходит из-за двух фильтров, которые выпускают воду в бассейн, тех самых двух маленьких кружочков слева и справа от трех полукруглых лестниц, по которым мы спускаемся в бассейн. Я также заметил и то, что когда из них выливается вода, жужжание раздается из-за двери напротив третьей квартиры. На двери висит табличка с надписью: «Вход с собаками запрещён». Однажды, когда мы вернулись с пляжа, садовник, который следит еще и за чистотой бассейна, открыл дверь, откуда доносилось жужжание, и тогда мне стало ясно, что это был фильтр для воды.

Сейчас я уже привык к этому жужжанию. Оно успокаивает меня, особенно по утрам, когда я укладываю Томми спать, и мы совершаем круиз по коридору. Может быть, это успокаивает меня, потому что напоминает мне, что так много процессов было автоматизировано, чтобы мы могли наслаждаться нашим отпуском. Холодильник, стиральная машина, посудомоечная машина, автоматическая очистка воды для плавания... и все это без эксплуатации кого-либо, без чувства вины.

*

«Я хочу уловить природу смерти».

«Но зачем тебе это?» – спросила Пелла.

«Я думаю, если я уловлю природу смерти, то я пойму природу жизни. Жизнь – это всего лишь противоположность смерти. Я бы назвал его «Третья скала» или «Последняя скала». Таким образом, точно будет ясно, как заканчивается роман, и не было бы двусмысленности относительно того, что произошло в конце. Но я не уверен, что у нее будет такое название».

Он отпил кофе.

«Я мог бы закончить и так: «Алина думала о том, как бы...» и здесь я бы прервал предложение, и читатели должны были бы представить весь ужас, который Алина переживет позже. Как она громко кричит, и смотрит вниз на скалы, и ничего не видит, но ей ясно, что они мертвы, или что мертв только он, ее первый сын, хотя я думаю, было бы лучше, если бы унесло их обоих, и тогда она остается одна с малышом на руках, и всего через несколько часов кто-то, кого позвал непрекращающийся плач ребенка, приходит, чтобы отвезти ее, обезумевшую, в больницу. Им придется представить, как она возвращается домой на самолете с малышом на руках, и как она продолжает жить дальше. Некоторые будут думать, что она не сможет представить свою жизнь без них, и когда она их увидит, то бросится со скалы вниз головой. Некоторые будут думать то же самое, но они скажут себе, что она бы не сделала этого ради маленького ребенка, разве она оставит его одного на Земле и бросится вниз? А если ей на помощь придут люди, они больше не подпустят ее к пропасти. Им придется представить, что однажды, когда она будет одна на кухне и будет готовить, она включит музыку Каэтану Велозу... К тому времени ребенок станет подростком, а ее красота увянет, и она так и не выйдет замуж.

Пелла нахмурилась, казалось, как будто она только что попробовала лимон. «Но разве не лучше было бы не писать это предложение: «Алина думала о том, как бы...»?»

«Было бы гораздо лучше, если бы я его не написал, но тогда я не уверен, что люди поймут, что случилось после».

Она хотела что-то сказать, но он ей не позволил: «Да, название предполагает это, но мне кажется, что, по крайней мере, половина читателей этого не поймет. А это не так мало».

«Но так ты лучше сможешь уловить природу смерти, разве нет?»

Он задумался. «Думаю, что да. А почему ты так думаешь? Мне просто интересно, одинаковый ли у нас аргумент?»

«Да потому что смерть – это то, о чем мы не знаем, как она выглядит, то, о чем мы ничего не знаем, что приходит безо всякого предупреждения. Если ты напишешь: «Алина думала о том, как бы...», то это предвестник того, что пришла смерть».

«Да, но для кого пришла? Для живых, для тех, кто стал ее свидетелями. За мертвыми, она пришла и забрала их с собой, они не знают, что такое смерть, и не могут ее испытать. Они испытывали боль, пока падали и когда ударились о скалы внизу, пока жизнь внутри них не погасла. Это все, что мы знаем. Поэтому добавление: «Алина думала о том, как бы...» ничего не добавит к тому, что такое смерть, кроме как прояснит для некоторых читателей, что же на самом деле случилось».

«Да, но так ты ослабишь эффект от прихода смерти. Ты достаточно намекнул на это в названии, так что в конце тебе это не нужно. Смерть обычно внезапна, и если ты снова намекнешь на нее таким финалом рукописи, то ты лишишь ее одной из ее характеристик».

«Знаешь, в наши дни большинство людей все-таки умирают старыми, в больнице, в предсказуемое время и после долгой борьбы со смертью».

«И я думала об этом, но ты в романе хочешь показать необычный случай, шокировать читателей...»

«Хорошо, но я не уверен, хочу ли я назвать роман «Третья скала» или все-таки «Последняя скала». Это еще одна проблема. Если я дам ему другое название, то, мне кажется, придется оставить это: «Алина задумалась о том, как бы...» или что-то в этом роде, чтобы дать им какой-то намек».

Она задумчиво кивала. Чуть позже она спросила его: «А почему ты так зациклен на этой идее внезапной смерти самых близких людей? Может быть, ты убьешь только одного из них? Если бы тебе пришлось убить только одного, кого бы ты выбрал?

«Первого сына».

«Почему? Почему такая трагедия? Почему не мужа?»

«Кажется, я не рассказывал тебе о Флавии, да?»

«О девочке твоих соседей, у которой тоже было генетическое заболевание?»

«Да».

«Рассказывал».

«Какой смысл может иметь жизнь после этого? В твоей жизни появился ребенок, прожил несколько лет и ушел, а ты продолжаешь жить с теми же людьми, с которыми жил раньше. Что это за жизнь после этого? Так можно сказать, что существует несколько степеней жизни. Когда, скажем, ты испытываешь оргазм, ты полностью жива, когда возвращаешься с работы на автобусе, ты менее жива, а когда ты, скажем, в тюрьме, то ты полумертва. Но когда умирает кто-то, кто тебе так дорог... При этом молодой... Вот, тогда ты живой мертвец. Я могу понять любое божье наказание, но этого я не понимаю. Чему человек может научиться из чего-то подобного? Можно ли научиться жить лучше после такого, или как?»

*

Она подошла к нему сзади, а он продолжил писать.

«Вот тут ты пишешь о пальмах, которые выглядят как «кольца, которые некоторые женщины Юго-Восточной Азии носят на шее», где «длинные женские шеи – эротический стимулятор», а потом пишешь, что они похожи «на сорокалетних женщин в обтягивающих платьях». Что ты хочешь этим сказать? Что это женщины, которые уже рожали, с широкими бедрами, которые все еще хотят быть привлекательными?»

Он притянул ее к себе и поцеловал ниже талии. «Милая, я не говорю, что все женщины должны быть такими в этом возрасте, но я думаю, большинство поймет, что я хочу сказать».

«Хм, ну, раз так, то почему ты не написал, что после того, как у обычных пальм срежут их старые листья, через несколько лет многочисленные небольшие остатки ветвей, остающиеся на верхушке пальмы, напоминают тебе груди Артемиды?»

Он посмотрел на нее снизу вверх. «Ты имеешь в виду многочисленные груди Богини-Матери?»

Она кивнула.

«Отлично. Люблю тебя».

«Иди к черту. У тебя все сводится к сексу», – она взъерошила ему волосы и улыбнулась ему.

*

Ее груди были длинными и узкими, но упругими, как у женщин со сводов Сикстинской капеллы, только без мужественных рук и ног. Они выглядели так, будто их на нее надели, словно они были намного меньше до того, как она стала матерью, и словно маленький ребенок растянул их от долгого сосания. Но ее фигура была совершенно женственной, с темной загорелой кожей, и рост у нее был небольшим, я мог бы взять ее всю только одной рукой и поднять. Волосы у нее были длинные, почти до локтей, но она носила их собранными, и они лежали между лопаток, может быть, потому, что были мокрыми. Но ее груди как будто вырастали из нее, с большим расстоянием между ними, с мощными грудными костями, такими же темными, как и все остальное ее тело, что означало, что она загорала этим летом раздетой. Обычно меня привлекают девушки с белой грудью и загорелым телом. Я не понимал, почему они так делают, как будто сначала они стеснялись и носили верх от купальника, а потом перестали стесняться и стали загорать голышом, но теперь я уверен, что они делают это намеренно, и что они вообще не стеснялись, а на самом деле они еще более бесстыжие, чем те, кто сразу начинал загорать голышом, потому что просто хотят привлекать внимание контрастом.