«…где-то перегружено, где-то недотянуто. Резать надо, кромсать без жалости.» После этого сообщения от своего любимого бета-ридера – я не поменял не единой строчки.

Пролог

Сладкая пыльца запаха ладана. Воск, плавящийся на золотых канделябрах. Притихшие дыхания в прохладной полутьме нефа. Горло сжато воротником робы, бархат давит на горло. Мои пальцы, влажные от нервного пота, сжимают папку с нотами. «Hallelujah». Старая, потрепанная, в пятнах от кофе. Старик Элмер всегда ставил на нее свой стакан, несмотря на все окрики пастора. «Музыка должна дышать жизнью, а не храниться в стерильном боксе».

Жизнь. Вот она.

Первая нота. Глубокий вдох. Дирижер, миссис Хиггинс, ее взмах рукой – не просто жест, это высекание искры из воздуха. И мы запели. Небо распахнулось. Своды церкви дрогнули от мощи нашего голоса. Я чувствовала, как вибрация идет от пяток к макушке, сливаясь в один прекрасный, очищающий гром.

А потом этот гром сменился другим.

Не таким чистым.

Резкий, сухой, как лопнувшая струна гитары, но громче. Набат. Или хлопок дверью.

(Марта)

Я думала, лопнула одна из этих дурацких лампочек, которые пастор купил по скидке. Господи, даже на освещении приходиться экономить. Я повернула голову на звук, все еще пропевая «for the Lord God omnipotent reigneth», и увидела, как с Элмера слетает его парик. Слетает странно, не так, как обычно, когда он его поправлял. Он полетел в сторону, эти его жалкие библейские кудри развеялись на ветру, которого в церкви не было. И под париком оказалась не лысина, а что-то красное, мокрое, с белыми осколками. И его больше не было. Он просто перестал быть. Перестал петь. И его нота оборвалась.

(Томми)

Тишина после первого хлопка была оглушительнее любого звука. На секунду. Ровно на ту секунду, за которую мозг отказывается верить. Это фейерверк? Шутка? Часть какого-то нового, современного представления? А потом второй хлопок. И третий. Уже не хлопок. Уже не лопнувшая лампочка. Уже выстрел. Определенно, окончательно, железно. Выстрел.

Запах. Сначала не крови. Сначала запах пороха. Едкий, кислотный, перебивающий ладан. Запах серы из преисподней, принесенный вентиляцией прямо в лицо.

(Филлип)

Он шел по центральному проходу. Неторопливо. Как жених к алтарю. Длинное, поношенное пальто. Лица не разглядеть, только силуэт на фоне витражей. Он не кричал, не произносил речей. Он просто шел и стрелял. Методично. Как косильщик сорняков. Раз-два. Раз-два. Пауза. Перезарядка. Звук отскакивающего пустого магазина, звяканье о каменный пол. Новый магазин. Щелчок. Продолжение.

Мир сузился до этого ритма. Выстрел. Крик. Падение. Больше не пели. Кричали. Но крики тоже были частью этого нового, ужасного хора. Сопрано агонии, бас паники, дискант разрываемой плоти.

Я упал на колени. Моя роба стала мокрой и теплой. Не от моего пота. От того, во что я встал. От Элмера. Я смотрел на его парик, лежащий в луже. Локоны впитывали красноту. Я подумал: «Миссис Хиггинс убьет его за испорченный парик». И это была самая идиотская мысль в моей жизни. Последняя.

(Миссис Хиггинс)

Мои дети. Мой хор. Они падали. Роберта, с которой мы вместе ходили на репетиции двадцать лет. Томми, наш новый тенор, такой робкий. Они падали, и их голоса обрывались на полуслове, на полувздохе. Я не могла остановиться. Моя рука все еще дирижировала. Она сама. Вверх-вниз. Это был адский оркестр. Я дирижировала симфонией своего уничтожения. И я ждала своей очереди на фермате. Ждала, когда солист обратит на меня внимание.

Он подошел. Не спеша. Дым стелился вокруг него, как нимб. Я опустила руки. Посмотрела ему в лицо. Но я не увидела лица. Только тень. Только пустоту. И я почему-то прошептала: «Прости нас». Не знаю, за что.

Выстрел был ответом.

(Эйми)

Удар в грудь. Не боль. Сначала не боль. Удар, как от мяча на физкультуре, только внутри. Горячий. Очень горячий. И невыносимое давление. Я отлетела назад, в хруст падающих стульев, в чье-то уже холодное тело. Звук ушел. Свет поплыл. Он стал зернистым, как старое кино.

Я лежала и смотрела вверх, на распятие над алтарем. Лицо Христа было обращено к небу в вечной скорби. А рядом с ним, в моем сужающемся поле зрения, двигались его ноги. Убийцы.

Он прошел мимо. Не добивая. Просто шел дальше, к выходу. И я увидела их.

Его стопы.

В стоптанных сандалиях, перехваченных ремешками из грубой кожи. Они были в пыли. В пыли этого старого пола. И в брызгах крови, которая медленно впитывалась в пористую кожу и сухую древесину. Пятки шершавые, потрескавшиеся. Человек, который много ходил. Очень много.

Он остановился. Прямо рядом со мной. Я замерла, не дыша, притворившись мертвой. Я чувствовала тепло исходившее от него.

Он наклонился. Не ко мне. Поднял что-то с пола. Это была наша партитура. «Hallelujah». Он перелистнул страницу, запачканную красным, будто изучая. Потом бросил ее обратно. Она шлепнулась в лужу.

И тогда тьма, которая уже клубилась по краям зрения, нахлынула окончательно. Последним моим ощущением был не звук выстрела и не боль.

А запах. Кровь и неподвластная времени пыль дорог, прошедшая тысячелетия.

Глава 1: Белый шум

Сначала не было ничего. Ни мысли, ни ощущения. Ни страха, ни памяти. Просто… белизна. Не цвет, а его отсутствие. Безвесное, беззвучное парение в ватном коконе небытия.

Потом пришел звук.

Низкий, ровный, навязчивый гул. Не то чтобы он «был», он скорее «заполнял» собой все. Фоновая частота мироздания, сбитая с настроя. Это был белый шум. Шум пустоты.

Он стал первым якорем. За него зацепилось первое смутное чувство: «Я слышу. Значит, я есть».

За звуком пришел запах. Резкий, химический, чужеродный. Антисептик. Хлорка. Что-то сладковатое, лекарственное, приторное. Запах, который не скрывает болезнь, а лишь маскирует ее, как дешевый освежитель воздуха маскирует запах разложения.

«Я чувствую запах. Значит, у меня есть нос.»

Попытка пошевелить носом обернулась вспышкой. Не боли. Еще нет. Просто вспышкой осознания собственного тела. Огромной, тяжелой, неподъемной гири, прикованной к койке. Вес. Давление. Простыня, грубая на ощупь. Что-то вплетенное в кожу на руке, холодная струйка, вползающая в вену.

«У меня есть тело. Оно здесь.»

Тогда она попробовала открыть глаза.

Веки были свинцовыми, слипшимися. Мир возник не плавно, а обрывками, как плохая телепередача сквозь помехи.

Яркий белый свет сверху. Размытый потолок с потрескавшейся плиткой. Тень, мелькнувшая за матовым стеклом. Зеленые и синие огоньки где-то сбоку, мерцающие ритмично, в такт этому назойливому гулу.

Она медленно, с титаническим усилием, отвела голову вбок.

Провода. Трубки. Прозрачный мешок с жидкостью, висящий на стальном крюке. Ее рука, бледная, с фиолетовыми пятнами синяков под кожей, прошитая иглами и закрепленная лейкопластырем.

И боль.

Она пришла не сразу, а накатила второй, страшной волной осознания. Тупая, разрывающая боль в груди. Глубокий, ноющий шрам, в котором пульсировал каждый удар сердца. Огненная полоса под ребрами, опоясывающая все тело. Боль была настолько всепоглощающей, что на секунду она снова провалилась в белую пустоту, ища в ней спасения.

Но нет. Теперь боль была ее постоянной спутницей. Она дышала ей.

Губы потрескались. Язык прилип к небу, шершавый и огромный. Она попыталась сглотнуть, и это вызвало новый спазм в горле – сухом, как пемза.

– Вода… – это не был голос. Это был скрип ржавых петель, шелест высохших листьев.

Тень за стеклом пошевелилась. Дверь открылась беззвучно, и в палату вошел человек в белом халате. Не врач. Медбрат. Молодой, с усталым лицом и слишком живыми глазами, которые видели здесь слишком многое.

– О, приветствую в мире живых, – сказал он. Голос у него был глуховатый, будто он говорил сквозь воду. Он подошел к койке, его пальцы, холодные в хирургических перчатках, прикоснулись к ее запястью, нащупывая пульс. – Не пытайся говорить. Ты сейчас как выжатый лимон. Дай железам поработать.

Он взял со столика пластиковую кружку с трубочкой, поднес к ее губам.

– Маленькими глотками. Только смачивай. Иначе все вернется обратно.

Прохладная вода стала лучшим ощущением в ее жизни. Она была вкусом, жизнью, спасением. Она хотела выпить все, заглотить кружку целиком, но он убрал ее после трех крошечных глотков.

– Хватит. Потом. – Он улыбнулся, и в его улыбке не было радости. Только профессиональная привычка. – Тебе невероятно повезло, девочка. Ты наша маленькая звездочка.

Она снова попыталась говорить, и на этот раз звук был чуть громче, хриплым шепотом:

– Где… я?

– Городская больница Святого Рафаэля, – ответил медбрат, проверяя капельницу. – Ты в хороших руках. Лучших в штате. Хирург, который тебя собирал, просто волшебник. Ренчич, слышала о таком? Золотые руки. Прямо как твой…

Он запнулся, поймал себя на слове, и его лицо на мгновение стало напряженным.

– Что… случилось? – выдохнула она.

В его глазах мелькнуло что-то тяжелое. Он отвернулся, делая вид, что поправляет простыню.

– Отдыхай. Не надо сейчас. Доктор Ренчич зайдет к тебе позже, все объяснит. Спи.

Он не хотел говорить. Он боялся. Этот большой, усталый мужчина боялся ее вопроса.

Он вышел, оставив ее наедине с белым шумом, болью и нарастающим ужасом. В памяти ничего не было. Только белизна. Только гул. И смутное, обрывчатое чувство потери, такое огромное, что его даже нельзя было осмыслить. Как будто кто-то вырезал из нее огромный кусок плоти и души, а на его место залил жидкий азот.

Она снова провалилась в сон. Но теперь это не была пустота. Теперь это были тени.

Вспышка. Золото канделябра. Открытый рот миссис Хиггинс. Не для пения. Для крика. Беззвучного.

Вспышка. Падающий парик Элмера. Локоны впитывают что-то темное.

Вспышка. Запах. Не хлорки. Пороха. Ладана. Пота.

Вспышка. Удар в грудь. Толчок. Падение.

Она дернулась на койке, и боль пронзила ее, как раскаленный нож. Она застонала.

Дверь снова открылась. Теперь двое. Медбрат и женщина в белом халате – врач. У нее было умное, жесткое лицо с усталыми глазами, в которых жила вся скорбь мира. Доктор Ренчич.

– Эйми, – сказала она. Ее голос был низким, спокойным, не терпящим возражений. – Ты меня слышишь?

Эйми кивнула, скривившись от боли.

– Хорошо. Я – доктор Ренчич. Я руковожу твоим лечением. Ты была ранена. Очень серьезно. Мы прооперировали тебя. Сделали все возможное и невозможное. Тебе предстоит долгое восстановление, но ты будешь жива. Понимаешь? Ты выжила.

– Ранена… – повторила Эйми, цепляясь за это слово, как за спасательный круг. – Как? Почему?

Взгляд доктора стал еще тяжелее. Она обменялась быстрым взглядом с медбратом.

– Ты не помнишь?

В памяти снова вспышка. Стопы. Пыльные сандалии в луже. Кровь на ремешках.

Она затрясла головой, и это было ошибкой. Комната поплыла.

– Это… к лучшему, – тихо сказала доктор. – Пока. Твое тело и психика защищают тебя. Эйми… – она сделала паузу, подбирая слова. – Произошло нападение. В церкви. Во время службы.

Церковь. Слово отозвалось глухим ударом где-то в глубине сознания. Золото. Пение. «Hallelujah».

– Были жертвы, – продолжила доктор, и ее голос стал совсем деревянным, отрепетированным. – Много жертв. Ты… ты единственная, кого нам удалось спасти. Единственная, кто выжил.

Единственная выжившая.

Слова повисли в воздухе, тяжелые, как свинец. Они не несли облегчения. Они несли невыносимую тяжесть.

Единственная.

Значит, все остальные… Элмер с его париком… миссис Хиггинс с ее дирижированием… Роберта… Томми… Все. Все голоса умолкли. Навсегда.

И ее голос должен был умолкнуть. Но нет. Он остался. Один. Солист в хоре мертвецов.

– Чудо, – прошептала она сама себе, но слово звучало как проклятие.