Глава 2: Призрачный хор

Боль стала ее новым ритмом. Дыхание подстраивалось под него: вдох – тупая тяжесть, выдох – острый, режущий шов. Морфий приходил волнами, не отменяя боль, а делая ее далекой, чужой, как плохая радиопередача из соседней комнаты. И в этом наркотическом тумане уцелевшее сознание Эйми начало проращивать сорняки воспоминаний.

Они накатывали не хронологически, а как обрывки прокрученной кинопленки, спаленной в огне. Каждый приступ боли, каждый щелчок монитора, каждый шаг за дверью становился спусковым крючком.

Она не спала. Она существовала в липком полусне, где стены палаты растворялись, превращаясь в своды церкви, а мерцание аппаратуры становилось отблеском витражей.

1. Элмер.

Вспышка.

Она стояла в подсобке за алтарем. Пахло воском и пылью. Старик Элмер, их контрабасист, снимал свой драгоценный, нелепый парик с залихватскими кудрями и с отвращением швырял его на полку.

– Чертова штуковина, голова потеет, как у поросенка, – проворчал он, вытирая платком лоснящийся череп. На затылке у него была родинка, удивительно похожая на штат Техас.

– Почему бы не играть без него? – спросила Эйми. – Ты же и так лысый.

Элмер фыркнул, доставая из-под стола потертый серебряный фляжку.

– Правила, детка. Образ. Мы же лицедеи перед Господом, не забывай. Все для шоу. – Он глотнул, крякнул от удовольствия и протянул фляжку ей. – Для связок. Согревает.

Она покачала головой. Он пожал плечами, сделал еще один глоток.

– Они хотят, чтобы мы были идеальными. Чистыми. Как открытки. А знаешь, что играет на самом чистом, самом идеальном инструменте? – Он указал фляжкой на свой контрабас, стоявший в углу. – Грязь. Пыль. Пот пальцев. Жир от жареной курицы, съеденной на обед. Жизнь, черт возьми! А они хотят стерильности. – Он спрятал фляжку. – Я вчера пять баксов из кружки для пожертвований взял. На бутылку. Думаешь, Господу важнее эти пять баксов или то, что старый Элмер не сдохнет этой ночью от горячки? Он же все видит. Пусть выбирает.

Призрак.

Элмер сидел на стуле у ее койки, его парик съехал набок, а из дыры в виске сочилась темная, густая жидкость, капая на идеально чистый больничный пол. Пятно расползалось, как Техас на карте.

– Видишь? – сказал он, и его голос звучал как скрип струны. – Я был прав. Мне эти пять баксов и правда пригодились бы. Купил бы дешевое вино. Напился бы в стельку. Уснул бы в аллее. И меня бы не было там. В церкви. Это он, понимаешь? Он наказал меня за воровство. Забрал свои пять баксов с процентами. Справедливо. По-божески.

– Это несправедливо, – прошептала Эйми, не понимая, говорит ли она вслух или это мысль.

– Справедливо! – гаркнул призрак, и из дыры в голове брызнула струйка. – Ты думаешь, он стрелял за то, что мы грешили? Дурочка. Он стрелял за то, что мы делали это так… мелко. Так скучно! Воровать у церкви! Пить дешевый виски! Изменять жене с замужней женщиной! Боже, какая банальность! Он пришел стерилизовать нас, детка. Как тараканов. Мы были недостойны своих грехов.

Он рассмеялся, и смех его был похож на звук лопающейся струны. Потом он растаял, оставив после себя лишь запах дешевого алкоголя и медной монеты.

2. Роберта.

Вспышка.

Роберта, их первое сопрано, с лицом греческой богини и голосом ангела, щелкала кассовым аппаратом в церковной лавке. Была глубокая ночь, репетиция закончилась давно, но Эйми забыла ноты.

– Роберта? Что ты делаешь?

Женщина вздрогнула, чуть не уронив пачку купюр.

– А, Эйми… Проверяю выручку. Завтра с утра бухгалтер придет. – Но ее пальцы дрожали. Она быстро сунула несколько двадцаток в конверт, а конверт – в сумку. – Ты чего тут шляешься?

– Ноты забыла. – Эйми смотрела на нее. Роберта краснела. – Опять Лео заставляет платить за его провалы?

Лео. Ее муж. Неудавшийся музыкант, вечно сидевший на ее шее.

– У него прослушивание, – быстро сказала Роберта, захлопывая кассу. – Нужно заплатить за студию, за продюсера… Церковь не обеднеет. Господь простит. Он же знает, что я делаю это для семьи. Для любви.

Она сказала это с таким надменным величием, будто не воровала, а совершала духовный подвиг.

Призрак.

Роберта парила у потолка, ее белое робе было залито алым. Она пела. Высокую, чистую, пронзительную ноту. От нее звенела стеклянная посуда на тумбочке.

– Он понял, – пропела она, останавливаясь. Ее голос звенел, как хрусталь. – Он понял, что моя любовь была самой чистой вещью во всем этом лицемерном здании. Я грабила храм ради любви! Разве это не прекрасно? Это же сюжет для оперы! Он забрал меня к себе, чтобы я пела в его небесном хоре. Мое соло теперь будет длиться вечность.

– Он убил тебя, – хрипло сказала Эйми.

– Очистил! – поправил ее призрак. – От грязи этого мира. От необходимости воровать. От Лео. – Она улыбнулась блаженной улыбкой. – Я благодарна ему. Он освободил меня.

Ее образ задрожал и рассыпался, как разбитое стекло, оставив в воздухе лишь высокий, затухающий звук.

3. Томми.

Вспышка.

Молодой Томми, их новый тенор, застенчивый и прыщавый, с восторгом смотрел на миссис Хиггинс.

– Она гений, – говорил он Эйми на паузе, жадно глотая воздух. – Абсолютный музыкальный гений. Я бы слушал ее часами.

Позже Эйми увидела их в машине миссис Хиггинс. Талантливый дирижер и мать троих детей страстно целовала застенчивого тенора, запустив руку ему в волосы.

На следующей репетиции Томми рассказывал, как его девушка из колледжа не понимает его творческих порывов.

Призрак.

Томми стоял на коленях у ее койки, вся его грудь была изрешечена. Он рыдал, и слезы смешивались с кровью на его юношеском лице.

– Она сказала, что любит меня! – всхлипывал он. – Она сказала, что ее муж никогда ее не понимал! Я не виноват! Это была любовь! Разве Бог не есть любовь?

Он выглядел таким потерянным, таким по-мальчишески глупым.

– Может быть… может быть, он наказал меня за ложь Джесси? – прошептал он. – Но я не хотел ее ранить! Я просто… я просто хотел быть любимым. Хоть кем-то.

Он потянулся к ней окровавленной рукой.

– Эйми, правда? Это за грех? Или… или он просто не терпит конкурентов? Может быть, он ревновал? Ревновал ко мне миссис Хиггинс? Или меня – к ней?

Его призрак был самым жалким. Он не искал оправданий, как Элмер, и не придумывал красивую ложь, как Роберта. Он просто плакал и спрашивал. Пока не растворился в луче утреннего солнца, пробившегося через жалюзи.

Эйми лежала, вцепившись пальцами в простыню. Боль отступала перед другим чувством – всепоглощающим, кислотным стыдом. Стыдом за них. За их мелкие, жалкие, человеческие секреты. За эту фальшь, которую они все носили в себе, как Элмер свой парик.

Они не были святыми. Они были сборищем неудачников, грешников и обманщиков, притворявшихся перед Богом и друг другом. И кто-то пришел и устроил им самую страшную проверку на прочность.

И они ее не прошли.

Она снова погрузилась в кошмар. На этот раз к ней пришла миссис Хиггинс. Ее призрак не говорил. Он только дирижировал. Руки взмывали вверх, и из ран на ее груди хлестала кровь, ударяясь о стены с звуком литавр. Она дирижировала своим собственным расстрелом. И на ее лице застыла маска не ужаса, а профессионального одобрения.

«Темп. Динамика. Fortissimo!»

Эйми проснулась с криком, который застрял в ее пересохшем горле.

Утро. Реальность. Больничная палата. Никаких призраков. Только запах смерти, который, как ей теперь казалось, навсегда впитался в ее кожу.

И тихий, навязчивый вопрос, крутившийся в голове, как заевшая пластинка: если он убивал за грехи, то за какой такой мелкий, жалкий грех выжила она?

Глава 3: Визитеры

Боль отступила на второй план, превратившись в привычный, назойливый гул, фон для нового вида страдания. Одиночество кончилось. Его сменило чувство, что ты – экспонат. Главный аттракцион в бродячем цирке под названием «Чудо-Выжившая».

Первыми пришли копы.

Их было двое. Один – крупный, с лицом вареного окорока и глазами, которые видели слишком многое, чтобы еще чему-то удивляться. Детектив Горовиц. Второй – молодой, щеголеватый, с идеально подстриженными усиками и взглядом, который сканировал все вокруг, оценивая и классифицируя. Офицер Мэлоун.

Они впустили в палату запах кофе, дешевого одеколона и улицы – чужой, далекой теперь жизни.

– Мисс Эйми, – начал Горовиц, усаживаясь на стул, который заскрипел под его тяжестью. Его голос был низким, хриплым, как асфальт после дождя. – Рады видеть вас в сознании. Как самочувствие?

Она не ответила. Просто смотрела на него.

– Ладно, глупый вопрос, – он отмахнулся, будто прогнал муху. – Мы не будем вас утомлять. Несколько формальностей. Вы готовы ответить на пару вопросов?

Мэлоун уже достал блокнот. Элегантное перо «Montblanc». Абсурдный контраст с окружающим ужасом.

– Вы можете описать нападавшего? – спросил Горовиц. Его тон был профессионально-нейтральным, но в нем читалась усталая уверенность, что ничего нового он не услышит.

В памяти всплыли стопы. Пыльные сандалии. Ремешки из грубой кожи.

– Сандалии, – прошептала она.

Оба детектива замерли.

– Сандалии? – переспросил Мэлоун, подняв бровь. Его перо зависло над бумагой.

– Он был… в сандалиях. Стоптанных.

Горовиц тяжело вздохнул, переглянулся с напарником.

– Мисс Эйми, вы уверены? Возможно, это… послекровопотерянная галлюцинация. Шок. Часто бывает, что мозг дорисовывает детали…

– Я видела их, – она сжала простыню. – Я лежала на полу. Он прошел рядом. Я видела его стопы.

– Лицо? Рост? Телосложение? Одежда? – засыпал вопросами Мэлоун, его перо запрыгало по странице.

– Пальто. Длинное. Темное. Лица… не видела. Только тень.

– Он что-то говорил? Кричал? – вставил Горовиц.

– Нет. Он… он был молчалив. Очень спокоен. Как будто… копал грядки.

Офицеры снова переглянулись. Взгляд Горовица стал тяжелее.

– Мисс Эйми, мы понимаем, что вы пережили. Но нам нужны факты. Не впечатления. Возможно, вам стоит еще отдохнуть…

Они не верили ей. Ее ключевая деталь, единственное, что вынесла из ада ее память, была для них абсурдом. Неуместной деталью в их аккуратном протоколе.

– Вы единственный свидетель, – сказал Мэлоун, и в его голосе прозвучало не сочувствие, а досада. – Все, кто был там, кроме вас, мертвы. Нам не с чем сравнить ваши показания.

«Мерзавцы», – подумала она. Но не сказала ничего. Они были частью машины, которая должна была поймать монстра, но их шестеренки не могли зацепиться за сандалии.

– Ладно, – Горовиц поднялся, его кости хрустнули. – Отдохните. Мы вернемся позже. Если вспомните что-то еще… что-то конкретное… позвоните.

Он оставил на тумбочке визитку. Она лежала там, как обвинение.

Они ушли, и за ними ворвался следующий визитер.

Отец Питер. Молодой священник их прихода, с гладким, ухоженным лицом и глазами, полыми, как две сухие скорлупки.

Конец ознакомительного фрагмента.