– Саша, а ведь я тоже служил в армии, – поведал я о себе. – Только тебя призвали сразу, а мне давали отсрочку до тех пор, пока я не женился. А как только это произошло, через два месяца меня, молодожёна, и забрали. Служил в Московском военном округе в танковых войсках. А ты куда попал?

– Я служил в войсках МВД на Украине.

– Надо же? – удивился я, – я-то молил бога, чтобы забрали хоть куда, только не в МВД.

– Это почему же?

– Предвзятость была. Не хотел охранять заключённых: почему-то казалось, что могу там совершить непоправимую оплошность – довериться зеку и залететь по наивной простоте в какую-нибудь страшную историю.

– Да нет, Юрец, особо бояться нечего, если ты контролируешь себя. А потом, я ведь не заключённых конвоировал, а так, на складском объекте в карауле стоял. Служба прошла относительно спокойно. Только тоска была страшная. Ведь мы геологи, сами знаете, люди свободолюбивые. А там эти старшины, да ещё дедовщина. Спасло то, что нас на объекте было мало, и мы сдружились. Поначалу, конечно, было тяжко от унижений, а потом всё нормализовалось. Наверное, просто повезло.

– Ну, и где ты побывал? А то ведь об армии мы можем говорить бесконечно, как никак отдано три года жизни. Я, например, только о том сожалел, что лучшие годы уходят, а мне хотелось учиться и жить творчески полноценно. Время не имело бы значения, если знать, что тебе отпущено много лет жизни.

– Ну, ты, Юрец, по-прежнему философ. Творчества в армии захотел и полноценной жизни. Стихи-то пишешь? Не оставил свою прихоть юности? Помню, строчки из твоей «Романтики»: Нам говорят: «Долой романтику! –

Вы в грубых сапогах и ватниках.

От пота горького и холода

Не до романтики геологам!»

– Если дальше не знаешь, Саша, могу и напомнить, время у нас теперь есть:

Твердят, мечтою не живущие,

Что все мы грешные, сивушные

И что в любви непостоянные,

И даже хуже – окаянные.

– Помню, помню, – сказал Саша, и продолжил:

Твердят! А у ручья прохладного

Рассвет зари встречает жадно

Лихая девушка раскосая,

На скакуне, летя по росам.

– Надо же, – удивился я. – И всё-таки, где ты служил?

– Сначала проходил службу в Полтаве в петровских казармах, а потом попал в Одессу. На третьем году женился на одесситке, там и остался. После армии работал в институте Курортологии и заочно учился в Политехе. Шесть лет ездил в Москву на сессии. Потом трудился в объединении «Южукргеология» – занимался гидрогеологическими и инженерно-геологическими изысканиями. Сейчас работаю в Одесской геологической экспедиции.

– Саша, а на юг, в Казахстан, где начинали работу, не тянуло?

– Сначала было такое чувство, а потом, когда произошло нечто, то про эту вашу Азию и вспоминать не хочу…

Бутылка коньяка опустела. Беседа набирала обороты. На дворе стало темнеть. Сергей Червонных тактично не вмешивался в наш разговор, подав мне знак, он тихо оделся и удалился в магазин.

– Да что ты, Санёк, – изумился я, – неужели ты всё забыл? Я, например, когда был в армии, услышу, бывало, по радио казахскую музыку – сердце разрывается от тоски. Я ведь казахстанец, родился в Устькамане. И наши холмисто-равнинные степи и пустыни, горы и пригорки в душе моей остались навечно.

– Ты, Юрец, другое дело, тем более родился там, а я из России. Тоска, конечно, была, особенно по нашей разгульной жизни, но я же говорю, пока не произошло нечто.

– Да что же там за «нечто» такое, что даже вспоминать нас не хочешь?

– Вы тут не причём. Давай отложим пока этот разговор (и добавил), а помнишь, Юрец, я исповедовался перед тобой на вокзале?

– Да, Саша, помню.

– Удивительно то, что я эту сухопарую старушку чаще всего в армии вспоминал, воспроизводил детали в памяти, а особо запомнилась её усмешка, когда она вошла в буфет, а я сидел в компании геологов рядом с Валей Осипенко…

Тут вошёл Серёга Червонных. «Вот, – сказал он, – в местном магазине только Кедровая водка, – достал из дипломата три бутылки кедровки, колбасу и сыр. – Придётся перейти с коньяка на неё. Надеюсь, понравится.

Разговор перешёл на общие темы, а когда кедровка была хорошо продегустирована, мы стали более эмоционально выражать радость от неожиданной встречи.

Шаланды, полные кефали,

В Одессу Костя приводил,

И все бендюжники вставали,

Когда в пивную он входил, -

затянул Сергей Червонных, а далее и я присоединился, вторя ему:

Я вам не скажу за всю Одессу -

Вся Одесса очень велика, -

Но, а Молдованка и Перессы

Обожают Костю моряка.

– Юрец, и ты Серёга, – перебил нас Пиринский, – ну, какие Перессы?! Нет в Одессе никаких «Пересс», а есть Пересыпь, производная от сочетаний «сыпать – пересыпать». Все вы, кацапы, поёте неправильно!

– Ты прав, Саша, давайте отныне петь, как хохлы поют – «Пересыпь». Ведь ты хохол, Саша?

– Нет, Юрец, я ближе к полякам, но проживающим в Белоруссии. Мой отец Сильвестр оттуда, там это имя распространено.

После такого уточнения песню о Косте-одессите мы стали петь в правильном варианте.

А потом вдруг из наших уст понеслась песня Лидии Руслановой:

Очаровательные глазки,

Очаровали вы меня.

В них столько неги, столько ласки,

В них столько страсти и огня.

Эта песня почему-то захватила нас сполна:

Я опущусь на дно морское,

Я вознесусь на небеса.

Тебе отдам я всё земное,

Чтоб только зреть твои глаза.

В этот вечер мы возвращались к этой песне снова и снова. Пели громко и почти непрерывно: Пусть будет жизнь моя опасной –

Коварств и мук я не боюсь.

Я в этот взор очей прекрасных

Весь без остатка окунусь.

Наутро кто-то из соседских номеров с насмешкой спросил: «Ну, поднялись со дна морского, не утонули?». «Вроде живы, – отшучивались мы, – сейчас посмотрим, осталась кедровка, или всю выпили?» Оказалось, все бутылки были опорожнены, только на дне каждой лежало по три кедровых орешка.

Ехать в центр Москвы не имело смысла, хотя и был воскресный день, так как за окном царила стальная промозглая сырость. Да и желания особого не было, каждый из нас не раз бывал в Москве. А тут такая неожиданная встреча. Сергей Червонных, в угоду нам, сделал ещё ходку в магазин. Кедровка с орешками на дне бутылок пришлась очень кстати.

– Юрец, – говорил мне Пиринский, – ты напомнил мне об Азии и только растревожил душу. Поясняю. Неприязнь к ней навеяна последующими ужасными событиями, которые произошли там со мной. Это то самое «нечто», о котором я обещал тебе рассказать. Исповедаюсь тебе ещё раз, как и когда-то, видно, для того мы и встретились. Слушай, Юрец, да и ты Серёга. Теперь у меня и от тебя нет секретов.

«Всё у меня складывалось нормально. Армия, женитьба и институт, который я окончил заочно, остались позади. Я увлёкся по-настоящему работой. После института Курортологии, перешёл в объединение «Южукргеология» и занимался разведкой подземных вод. Кстати, по этой части я тоже проходил курсы совершенствования, здесь же. Слушал лекции и консультировался у наших известных корифеев Боревского и Язвина. Потом занимался инженерно-геологическими работами, связанными с Северо-Крымским каналом, а близ Одессы исследовал процессы возникновения оползней. В общем, расширял круг знаний и набирался практического опыта, работая серьёзно и увлечённо. Прошёл путь от техника до руководителя партии, а потом стал заместителем начальника экспедиции. И уже пророчили в начальники. Но… – тут Пиринский сделал длительную паузу, задумался, собираясь с духом, и, наконец, продолжил: – Тогда, в канун дня Советской армии (так совпало) нам выдали приличную премию, и мы, естественно, хорошо отметили эту дату в коллективе. Все начали расходиться, но на меня что-то накатило: на душе было хорошо, а домой идти не хотелось, перед этим слегка повздорили с женой. Вместо дома, я забрёл в привокзальный ресторан. Выпил коньяку, закусил лимоном. Ещё выпил. И в кассе вокзала взял билет в поезд на первый рейс до конечной станции. Определившись в купе, пошёл в ресторан поезда. До закрытия ресторана хорошо нагрузился, вернулся в купе. Проспался и снова засел в ресторане. На конечной станции вышел, и снова взял билет на ближайший рейс до конца. А там опять купе, опять вагон-ресторан, потом сон и так далее. Прошло, наверное, суток пять. Я очнулся уже на лавке привокзального зала ожидания. Около меня стоит милиционер азиатской наружности, спрашивает документы. Лезу в карманы: пусто – нет ни денег, ни документов. Страж порядка ведёт меня в отделение. Там интересуются моими анкетными данными, и я узнаю, что нахожусь в Киргизии в городе Фрунзе. Затем меня отправляют в какой-то распределитель. По моим словесным показаниям делают запросы и ждут официального ответа с места моего проживания и работы. А я всё это время нахожусь под стражей. Прошло двадцать дней после запроса, прежде чем милицейские власти получили требуемые сведения, затем вручают мне на руки билет в общий вагон до Одессы и справку, подобную той, какую выдают заключённым после освобождения. И я, наконец, являюсь домой спустя двадцать восемь дней после памятного дня Советской армии. В семье и на работе, естественно, был переполох. С женой всё обошлось, а на работе сначала вызвали в партбюро (в армии я стал членом партии), влепили строгий выговор с занесением в личное дело и после этого понизили в должности до рядового инженера. Правда, через три месяца почти реабилитировали, сперва перевели в старшие инженеры, а ещё через год доверили партию. С тех пор я очень «не взлюбил» вашу Азию, хотя понимаю, она здесь не причём».

С понедельника мы с утра пошли на занятия, а с трёх часов дня снова оказались в номере, где продолжили осваивать кедровку и вести разговоры на разные темы, в том числе и о моём поэтическом творчестве.

– Печатались где-нибудь твои стихи, Юрец? – спросил неожиданно Сашка, и своим вопросом попал в самое моё больное место.

– Печатались, в основном в газетах, преимущественно в тех, где я в тот момент находился. А когда занимался промышленными водами, то побывал почти во всех областях республики. Там печатались не только стихи, но и статейки и очерки о геологах.

– Как же тебе удавалось сочетать всё это с работой?

– Всё просто. Приезжая на место, я, как правило, арендовал в ближайшей автобазе грузовой автомобиль, необходимый для работы. Для этого надо было оформить бумаги и дождаться из объединения перечисления денег. Пока не поступят средства, я был свободен. Вот тогда-то от нечего делать я писал и публиковал в местных газетах свои опусы.

– Помню, помню, – вмешался в разговор Сергей Червонных, – в нашей областной газете «Путь Ленина» я встречал твои стихи «Язык камней» и ещё что-то.

– Было такое, – подтвердил я. – Особенно много печаталось на Мангышлаке. Там я побывал почти на всех нефтепромыслах и не только.

– Может, что-нибудь прочтёшь наизусть, Юрец? – попросил Пиринский.

– Не проблема, – ответил я. – Только стихи по-пьянке плохо усваиваются.

– А без пьянки у нас времени для этого не будет. Давай, Юрец, сделаем так – стихи твои будем слушать не «по-пьянке», а вполпьяна, – подвёл итог Александр.

– Само то, – согласился я. – Вот когда мы с Сергеем блуждали по пескам, у меня появилось стихотворение «Живой песок», прочту главные строки:

Среди безмолвной дикой прелести,

Там, где раздолье и тоска,

Бугристый, грядовый, ячеистый

Лежит живой массив песка.

Дитя воды и ветра буйного

На неподвижность обречён

За то, что нрава был разгульного

И жизнью вольной увлечён.

Из века в век желает страстно он –

Сквозь даль седую и бурьян, -

Счастливым и волной обласканным,

Катиться прямо в океан.

И ветром бурьевым встревожены

Песчинки – верные гонцы

Несут мечты те безнадёжные

С забытых мест во все концы.

– Прямо не песок, а человек, «на неподвижность обреченный за то, что нрава был разгульного и жизнью вольной увлечённый», – пафосно молвил захмелевший Сергей Червонных. – Юра, это ты про нас, геологов, написал, не так ли?

– Про песок, Серёжа, в котором мы вязли на твоей машине. Но, безусловно, хорошо то, что ты это воспринимаешь по-своему. И мне уже самому кажется, что это мы с тобой желаем страстно катиться прямо в океан мечты своей. Спасибо тебе.

Меня понесло, и я заговорил: – А когда я уже на своём объекте работал, то прямо у входа в кашару, где мы жили, написал плакат:

Наш канал – это стройка века,

Человеку на прочность проверка!

Это для шоферов, чтоб уважали своего шефа, то есть меня. Для меня хуже всего было общаться с этой категорией людей. Куда-нибудь самовольно зафитилят на машине – а у меня рация – и три раза в день надо докладывать обо всём на базу. Скрываешь, конечно, а сам дёргаешься. В песках редкие селения и находятся за сорок-пятьдесят километров, всё что угодно может случиться. Я там мало писал, некогда было. Но одно стихотворение прочту, оно повеселее чем прежнее, называется «Три Пери».

В пустыне знойной, близ Арала –

Чуть-чуть южней горы Карак, -

В тот день палящая стояла

И нестерпимая жара.

И вдруг из-под земли ударил

Искристо-яростный фонтан,

А вместе с ним под дробь литавр

Три девушки явились там.

И зазвенели птичьи трели –

Забыли все о духоте, -

Очаровательные Пери

Кружились в танце на воде.

Тела их гибкие ласкала

Струя, как светлая роса,

И степь мужская трепетала –

Горели цепкие глаза…

Вот так и родилась легенда

О Пери трёх, а быль проста:

Купались девушки-студентки

У водной скважины в песках.

– Кстати, девушки были из Одесского университета, – завершил я своё выступление.

Пиринский молчал, но чувствовалось, что не остался равнодушным.

– Ну, а книжку не думаешь издать? – после паузы спросил он.

– Думать-то можно. Это заветная мечта любого поэта. Пытался я, Санёк, осуществить такую мечту. Сделал подборку стихов, отнёс в издательство, и получил такие рецензии, что мне дурно стало. Особенно от «чёрного рецензента» досталось. Это тот, который тайно, без указания своего имени отзыв делает. Просто я понял, что надо среди этих шелкопёров находиться, там они все заодно, и свежему человеку трудно пробиться.

…Однако в тот раз мы говорили не только обо мне и моих стихах.

Сергей Червонных рассказал, как он когда-то по назойливой просьбе жены, оставил полевые работы и переехал в город; кстати, так не полюбившийся Сане – город Фрунзе. Но не мог больше года пробыть там. Вернулся в полевую экспедицию опять на съёмку в пустынные пески.

– В городе и работа была посильная – в проектном институте, и благоустроенная квартира, – говорил он, – но в свободное время сидеть в доме на четвёртом этаже мне было просто невмоготу.

А Веприцкий напомнил, что неоднократно бывал на курсах именно здесь, как только менялся профиль работы:

– Меня здесь многие знают. А некоторые преподаватели знакомы ещё по учёбе в институте, – и добавил: – Да и в этот раз я приехал сюда только для того, чтобы развеяться. Я занимаюсь мелиорацией, для меня это дело знакомо. Это уже второй массив орошения, который я осваиваю.

– Так вот почему ты опоздал на занятия. Двое суток тебя не было здесь. Мы уже думали с Серёгой, что вдвоём будем «прозябать» в номере, – заметил я.

– Прежде всего, когда я приехал в Москву, я заскочил к своим старым друзьям, у которых останавливался во время сессий в институте. Посетил бабу Шуру и деда Ивана – прекрасных старичков с богатой биографией. Старушка необычайно добрая, а дед – участник войны, был в плену, дважды бежал, потом оказался в сталинских лагерях. После освобождения работал на шахтах в Казахстане. Мы с ним хорошо погрелись коньячком. Вот я и задержался. Тем более мне тут всё известно. И ко мне за прогулы особых претензий не будет.

…Так мы дружески беседовали «под кедровку», иногда и пели, в основном про «очаровательные глазки» и, конечно же, про Костю-моряка, которого обожали на Молдованке и Пересыпе. Теперь уже, на радость Пиринскому, пели только правильно.

На третье утро после нашего совместного проживания мы вышли из номера и, смешавшись с другими курсантами, направились в сторону учебного здания, а когда расселись в аудитории, после первой лекции Сергей Червонных произнёс: «Что-то не видно здесь нашего доблестного одессита. Куда он подевался?» Придя же с занятий в номер, увидели Пиринского, спящим на кушетке. На столе стояла бутылка с недопитой кедровкой.

К вечеру мы, как всегда, возобновили разговоры. У Саши тактично не спрашивали, почему не был на занятиях, думая, что встретил кого-то из знакомых.

С утра снова пошли на занятия все вместе, а вернулись только с Сергеем. Саша, как и прежде, по пути отстал.

Этой ночью после полуночи я сквозь дрёму услышал шаги. Открыв глаза, увидел силуэт движущегося человека, который то и дело ходил от двери к окну и обратно. Не придав значения и укрывшись одеялом с головой, я уснул.

Утром снова выходим на занятия втроём, возвращаемся только с Сергеем. В номере застаём Пиринского со стаканом кедровки в руке.

– Завтра я еду в Москву, – говорит Саша. – От жены получил телеграмму, надо её встретить.

А ночью под утро опять послышались беспокойные шаги. На этот раз я приподнялся и спросил: – Саша, что с тобой? Тебе плохо?

– Лежи, лежи, Юрец, не тревожься, – глухо произнёс он.

В тот день мы остались с Сергеем вдвоём. Пиринского не было два дня, которые выпадали на субботу и воскресенье. В понедельник встретились с ним на занятиях, куда он прибыл прямо из Москвы.

– Жена остановилась в гостинице, – сказал он, – и я теперь нахожусь при ней. На занятия буду ездить оттуда. « Что ж, – подумали мы, – пусть будет так, как ему лучше».

После занятий он зашёл в номер за кое-какими личными вещами. Мы заметили, что Саша не столь доброжелателен, каким был раньше. Особенно он как-то резко осуждающе

глянул на нас, когда увидел в руках наших стаканы, наполненные всё той же кедровкой. К вечеру он уехал в Москву.

Теперь на занятиях мы видели Сашу предельно серьёзным. В перерывах он рассказывал, что каждый вечер они с женой посещают театры. Уже побывали в Большом, на Таганке и в Современнике. В выходные дни ходят в музеи. Посетили Третьяковку и Пушкинский. Зашли и в дом Достоевского. В общем, ведут праведный образ жизни.

В конце курсов все слушатели защищали рефераты, которые подготовили в процессе занятий. Но Саша руководителем занятий был выделен особо:

– Сейчас перед вами выступит, – сказал он, – знакомый вам курсант – начальник Одесской гидрогеологической партии Александр Сильвестрович Веприцкий. Он имеет большой опыт проведения инженерно-геологических работ на массивах орошения в пределах Юга Украины. И сейчас расскажет вам о практическом применении методики, которую вы осваивали на наших курсах.

Саша был серьёзен, он заговорил уверенно как специалист, хорошо знающий своё дело. Одет он был безукоризненно, чувствовалась заботливая рука женщины. Только галстук, как и прежде, был подтянут не вплотную к шее, так как верхняя пуговица белой рубашки была расстегнута.

…Курсы закончились. При прощании Саша, имея в виду жену, задумчиво произнёс: «Это она меня вытащила из состояния вседозволенности. И, надо сказать, своевременно. – А потом добавил: – Я рад, коллеги, что пообщался с вами. А ты, Юрец, пиши. Хорошие у тебя стихи. Желаю вам всего доброго, приезжайте в Одессу, увидите, какая там «Пересыпь», а то «перессы, перессы» – обалдели все.