Глава 4. Уход.

Угроза прорастала, как мелкий, но инвазивный сорняк. Не демонстрацией, а ядовитым намёком, просочившимся шепотом в самые доверенные уши. Это была тихая плесень на стенах реальности, и Ула оказалась той, кто первым почуяла её сладковато-гнилостный запах - просто потому что её нос был везде, куда не следовало его совать.

Всё началось с того, что Ула стала приносить Яну не просто слухи, а узор - зловещий и притягательный. Её зелёная голова, всегда торчавшая там, где не ждали, была идеальной антенной для Торга. Она ловила обрывки разговоров в очередях, странные оглядки у чужих костров, полуслова, оброненные в пьяной ссоре. И отправляла их в свою голову, как мозаику, которая постепенно начинала складываться в картину, которую никто другой не хотел видеть.

- Ян, слушай, - влетела она к нему на крышу, запыхавшись, глаза горели азартом охотницы, которая учуяла след покрупнее, чем обычно. - У плотника с Южного ряда, у Степана, пропал подмастерье. Парнишка тихий, заколку мне еще делал с узорами. Говорят, за неделю до исчезновения к нему приставал какой-то тип в очках, всё про руки расспрашивал, суставы щупал. Предлагал «услугу» - типа, сделают так, что твои пальцы никогда не устанут. Парень послал его. А потом - фьють. И знаешь, что самое странное? Конечно, не знаешь. Никто не заметил, что он пропал, пока заказчик не пришёл забирать шкатулку. А шкатулка так и осталась недоделанной.

Подожди! Ещё про с «говорящую куклу» расскажу. Старьёвщик Генка, что торговал хламом у стены, нашёл на свалке старую фарфоровую куклу. Лицо в трещинах, платье истлело. Принёс её на Торг как диковинку. И ночью сторож, обходивший ряды, поклялся, что слышал из её груди тихий, механический шёпот: «Моя голова где моя голова?..» Сторож, кстати, теперь пьёт. Говорит, что даже днём слышит этот голос. Но это же не связано, правда? Просто у него крыша поехала. Совпадение.

Ян, сидевший с закрытыми глазами, пытаясь заглушить фоновый гул тревоги, лишь поморщился, как от внезапной резкой боли, и прервал рассказ:

- Ула, не надо. Это не твоё дело. «Глаза» Анфисы разберутся.

- Да «Глаза» уже в потолок смотрят! - вспыхнула она, и её голос звенел, как треснувшее стекло, которое вот-вот рассыплется. - Они ищут угрозы, а не собирают пазл! А тут пазл, Ян! Портниха Аглая тоже исчезла. А перед этим к ней приходили!

- Ула, остановись! - голос Яна прозвучал резче, чем он планировал. Он открыл глаза и увидел, как её горящий взгляд потемнел от обиды. Он смягчил тон, но остался непреклонен. - Это не игра. Те, кого они забирают, не возвращаются. Или возвращаются другими. Я не хочу, чтобы ты даже в сторону этих историй смотрела. Это опасно. Не детская забава.

Ула фыркнула так, что прядь зелёных волос взметнулась вверх.

- Детская забава, значит. А что, когда я приношу тебе сплетни про торговцев, это полезно? Когда я рассказываю, кто с кем спит и кто кому должен, ты слушаешь. А как только пахнет чем-то по-настоящему страшным - сразу «не твоё дело». Ты просто боишься, что я окажусь права, и тогда твоя картина мира, где ты всё контролируешь, рассыплется.

Ян встал, и его тень накрыла её, как туча.

- Я не боюсь, что ты права. Я боюсь, что ты станешь следующей в этом списке, Ула. Понимаешь? Ты для них - идеальный материал. Яркая. Нестандартная. С этим твоим вечным любопытством, которое рано или поздно приведёт тебя туда, откуда не возвращаются. И я не хочу

- Не хочешь что? - перебила она, и её голос стал тихим, но в нём было больше яда, чем в крике. - Не хочешь терять свою «девушку-батарейку», которая тебя чинит? Которая приносит тебе набор чувство, чтобы ты ощущал себя нормальным?

Ян замер.

- Ты не

-Нет, ты прав, - она усмехнулась, но усмешка была кривой, как шрам. - Я не батарейка. Я человек, который видит, что мир идёт к чертям, и хочет это остановить. А ты ты сидишь тут, в своей башне из «это не твоё дело», и ждёшь, пока всё решится само.

Она развернулась и пошла к двери. На пороге обернулась:

- Знаешь, что самое смешное? Ты не заметил, что я уже неделю не сплю? Что я просыпаюсь от того, что мне кажется - кто-то стоит у моей кровати? Ты не заметил, потому что был занят своей «работой». Своими «ощупями». А я заметила, что мир начал пахнуть гнилью. И я не собираюсь ждать, пока он сгниёт полностью.

Она ушла, хлопнув дверью, оставив после себя не привычную тёплую радость, а колючее, обидное молчание. Они поссорились.

На следующий день она делала вид, что его не существует. Бродила по Торгу одна, нарочито громко смеялась с торговками, но Ян чувствовал - её волна была мутной, в ней плавали осколки обиды и дурного, упрямого любопытства, которое уже начало кристаллизоваться в опасное решение. Именно это любопытство и привело её к обозу.

Обоз пришёл с севера, из разрозненных поселений за Болотами. Люди в нём были замкнутые, с глазами, избегающими прямого взгляда, будто они боялись, что кто-то прочитает в них последнюю, постыдную тайну. Торговали они странными вещами: ломаными приборами с выпотрошенной начинкой, тюбиками с гелем без маркировки, стерильными бинтами в промышленной упаковке. Среди них ходила история - будто бы их проводник, молчаливый мужчина с шрамом на шее, однажды «почувствовал» засаду за полкилометра, хотя ветер дул не в ту сторону. Спас всех.

Ула, конечно, подслушала. И, конечно, влезла в разговор у их костра. Она, с её умением быть своей среди чужих, быстро разговорила одного из младших - тощего паренька с лихорадочным блеском в глазах, напоминавших перегретые лампочки.

- Да это не дар, - тараторил он, захлёбываясь важностью. - Это прокачка. Нам Артём, проводник, рассказывал. Есть такие мастера. Не шарлатаны. Из прошлого. Они могут не просто чип вшить, а настроить нервы. Как антенну. Чувствовать опасность, видеть ложь как Двуликий Янус. Только еще лучше.

- И где ж эти мастера? - невинно спросила Ула, играя с чёлкой.

- Парень понизил голос, озираясь.

- Мало кто знает. Но мы едем. На восток, к Старым Складам. Там, говорят, причалила Лаборатория. Плавучая или на колёсах - хз. Там дают шанс. Не всем, конечно. Отбирают. Тех, кто готов к изменениям. Кто устал быть слабым.

В его глазах горел не просто азарт, а та самая, страшная жажда - жажда избавиться от себя. От своей уязвимости. Стать инструментом. Эффективным.

«Быть слабым сегодня страшнее, чем быть мёртвым завтра», - пронеслось у неё в голове чужой, подхваченный где-то фразой.

На рассвете обоз тронулся. Ула была среди них, закутанная в потертый плащ, купленный у того же болтливого паренька. Торг отдалялся вместе с тем, кто был ей дорог так же, как она была дорога ему. Она не обернулась. В спину ей дул холодный ветер, пахнущий ржавчиной и далёким пеплом.

Тишина в комнате Яна была привычной, тяжёлой, как ватный матрас, которым он пытался приглушить вечный шум мира. Он сидел с закрытыми глазами, но не «слушал» - просто пытался отдохнуть от дня. Он не заметил, как живая, беспокойная волна Улы, всегда звучавшая где-то на краю его восприятия, словно тише стала. Потом затихла вовсе. Он списал это на её обиду, на желание отдалиться, и сердце сжалось от знакомой, ноющей боли, похожей на фантомную боль в ампутированной конечности.

Поэтому, когда дверь с грохотом распахнулась, он вздрогнул не только от звука, но и от внезапного, оглушительного прорыва чужой ярости в его изолированную тишину. Ярости, замешанной на чистом, неразбавленном страхе той ночи, когда Улу похитили. Картинка была узнаваемой, как кошмар, повторяющийся с леденящими душу вариациями.

Ворон заполнил собой всё пространство. Он не кричал. Он дышал, как загнанный бык, и каждый выдох был похож на рык. Его глаза, дикие и выцветшие от ужаса, впились в Яна.

- Твою - он задыхался, не в силах выговорить ругательство. - Твою девчонку видели на восточных воротах. Она ушла. С обозом.

Слова доходили до сознания Яна медленно, будто пробиваясь сквозь толстый лёд. Мир на миг потерял цвет и звук, оставив только ледяную пустоту в груди.

- Что?.. - было всё, что он смог выдавить. Внутри всё оборвалось и замерло.

- УШЛА! - на этот раз Ворон проревел, и в его голосе лопнула плотина, выпустив наружу всю ярость и беспомощность. - Мои «Глаза» доложили пять минут назад! Она купила плащ у каких-то проходимцев и влезла в их телегу! Ты ты что, НИЧЕГО не почуял?!

Последний вопрос прозвучал не как обвинение, а как отчаянная попытка понять, как такое возможно. Как «живой сейсмограф» не уловил землетрясения в собственной жизни.

«Дар - это не всеведение, Ворон. Это проклятие чувствовать всё, кроме того, что по-настоящему важно, когда это важное решает от тебя скрыться», - мог бы сказать Ян, но слова застряли комом в горле.

Ян вскочил. В ушах зазвенело. Он мысленно рванулся назад, к сегодняшнему утру, к вчерашнему вечеру И понял. Он ничего не почувствовал. Не было ни всплеска решимости, ни трепета страха, ни волны обидного упрямства. Была тишина. Не естественное затишье, а искусственная, мёртвая зона, будто её эмоции кто-то аккуратно вырезал из эфира скальпелем.

- Она она не прощалась, - глухо проговорил он, больше для себя. - Не спорила. Просто ушла. Я не чувствовал. Меня заглушили.

Ворон посмотрел на Яна. В его взгляде не осталось и тени обвинения. Теперь там было только холодное, ясное понимание общего врага и тяжесть предстоящей погони.

- Собирайся, - бросил Ворон, разворачиваясь к выбитой двери. Голос его стал низким, командирским, тем самым, что поднимал людей в атаку. - Беру свой отряд. Ты - с нами. Ты - единственный, кто сможет нащупать её в этой тьме, если они снова попытаются её заглушить. И когда найдём - я ей такой нагоняй устрою, что она до своих седых волос будет вспоминать. А тем, кто её увёз - Он не договорил. Но по тому, как дрогнула его скула, было всё ясно.

Ян уже не слушал. Он натягивал старый походный рюкзак, руки сами находили нужные вещи - флягу, нож, фонарь. Внутри него бушевала метель из вины, страха и ярости. Но поверх этой метели уже нарастал новый, стальной звук - звук намерения. Он нашёл его в себе, отозвавшись на тот же звук в Вороне.

Война с невидимым врагом только что стала для них личной. И теперь отсчёт пошёл на часы. Они шли вытаскивать свою бунтарку из самой чёрной дыры нового мира. Мир сдвинулся ещё раз, и теперь им предстояло идти по краю этой трещины.

«Иногда, чтобы спасти кого-то, нужно сначала догнать ту часть себя, что в страхе убежала вперёд», - подумал Ян, уже составляя в голове маршрут.