Москва. Декабрь 1969 года. Арбат. Вечер. Мы звоним в дверь. Мы – это мама, папа и я, четырехлетняя (если точнее, трех-с-половиной-летняя, для детей полгода – большой срок!)
– Батюшки! Как выросла-то! Какое счастье! Вы в Москве! Мои дорогие детки! – залепетала баба Зина, из-за ее спины робко выглядывал дед Миша, – скорее, входите, с мороза, с поезда, скорее, – за стол, все готово, мы вас ждем, я так рада!
Я уже встречала бабу Зину в младенчестве, в смысле, когда я была младенцем. Но не запомнила. Тогда же, в коридоре московской коммуналки, она произвела на меня впечатление, которое трудно «изгладить» даже по прошествии полувека. Огромная-теплая-говорливая.
За столом взрослые сразу же пустились в разговоры:
– Вот направили в долгосрочную командировку за рубеж. Будем строить элеваторы в Иране. Так что проездом, через Москву, уже в январе двинемся в Тегеран.
– Вот это да!
– Поживем у вас до этого. Не возражаете?
– Да что вы? Это счастье!
– Мы-то с утра до вечера по делам будем бегать. Сами понимаете – дел куча перед отъездом: и купить надо много чего, и встретиться с друзьями, и на работе бумаги все оформить. А вот с Ульяной придется бабе Зине воевать.
– Батюшки! Что ты такое говоришь? Зачем воевать с таким милым ребенком! Я уже план составила, мы не потеряем ни дня! Смотрите. До и сразу после Нового года – елки! Достала ведь я билет в Кремль на елку! Потом расскажу как….. длинная история….. сейчас заплачу…. глаза на мокром месте….. это из-за диабета….. не обращайте внимание….. все, прошло….. Потом в гости будем ходить! А первым делом – Мавзолей. Буквально завтра. Кушай, деточка, пирог свеженький, только испекла, с рыбкой и с яичком, чаек горяченький с конфеткой. Вот «Белочка», а вот «Мишка на севере», а вот большая – «Гулливер» с вафельками внутри! Кушай, все для тебя!
Так произошла моя первая встреча с Москвой и навек привязала мое сердце к этому городу – огромному, теплому, говорливому. И этот, только московский запах квартир и подъездов, когда входишь с мороза. Запах свежевыпеченного пирога с рыбкой и яичком. Запах московского уюта. И этот странный говор, который нельзя, на самом деле, скопировать по-настоящему, как ни коверкай язык. И прелестная суета, и сумбур, и московские хлопоты, всякие разные, пустые и важные, и много чего другого, что миллионы раз было уже описано до меня, но все-таки описать невозможно. Потому что это Москва. Это не город. Это дух. Это особая энергия. Это гигантский клубок судеб и жизней. Счастливых и трагичных…..
Проснувшись утром, я поняла, что родители уже умчались, а баба Зина с нетерпением поджидала, когда я проснусь.
– Вставай, моя ласточка, просыпайся. Все ушли, мы с тобой вдвоем будем завтракать и потом пойдем гулять.
Я потихоньку начала знакомиться с огромной квартирой, которая находилась в центре столицы в старинном доме на седьмом этаже. Моим родственникам принадлежала огромная комната с огромными окнами в виде арок. В уютной нише стояла огромная кровать, такая огромная, что сегодня ночью там чудесненько (ну или не совсем чудесненько, как выяснилось позже) спали мы впятером, так как больше кроватей не было. Еще в комнате стоял огромный шкаф, книжные полки с книгами, старинный буфет с очень красивой посудой, модным тогда хрусталем и всякими фарфоровыми статуэтками, два кресла, крошечный диванчик и новомодный цветной телевизор, накрытый специальной тряпкой, чтоб не пылился. На паркетном полу лежал ковер, и над кроватью висел огромный ковер. Да, еще там был старинный камин, но он не работал, так для мебели. Вообще комната была необыкновенно уютной и красивой. Хотелось там все время быть, сидеть, лежать, гулять, рассматривать, играть, глазеть в окна на падающий снежок, на запутанные арбатские переулки, на только что прорубленный Калининский проспект, на таинственную башню МИДа, примостившись с ногами на широчайшем подоконнике. Но у бабы Зины был другой план.
– Манная каша ждет на кухне, – скомандовала она, и я поплелась знакомиться с кухней.
Что странно, на кухне не было ни одного окна. Свет проходил через огромную двухстворчатую дверь, которая все время была распахнута в коридор. Ну и конечно, на кухне всегда горел свет, что делало ее еще более теплой и уютной. Кухня была такой большой, что в ней свободно располагался диван. Я была потрясена, так как первый раз в жизни видела диван на кухне. Мой крохотный жизненный опыт робко вмещал в себя лишь махонькие кухоньки хрущевских малометражек, в которых я выросла или куда ходила в гости…. Еще там был круглый стол со стульями, плита, разделочный стол, холодильники ЗИЛ, по моему даже два, шкафы для посуды, полочки. А в углу с потолка свешивалась таинственная темно-бордовая гардина, за которой, как мне объяснили, располагалась кладовка – крошечная комнатка, аккуратно квадрированная деревянными полочками, с пола до потолка уставленными стеклянными банками с соленьями, железными банками с крупами, коробочками не знаю с чем…. Все было чисто, уютно, вкусно пахло едой. Кухня, скорее, была похожа на жилую комнату.
– Вот, Жанна Абрамовна, знакомьтесь, это моя внученька Уленька, – на меня смотрела женщина, пожилая, с такими добрыми лучистыми глазами и с такой чудесной улыбкой, что я тут же полюбила ее и запомнила на всю жизнь.
Соседка сразу направилась в свою комнату и вернулась с большим бумажным кульком, наполненным конфетками и пряниками. (Очевидно, к моему появлению здесь тщательно готовилась не только бабаЗина, но и все обитатели квартиры, а может, и всего дома….) Ходила соседка медленно, тяжело, не сгибая ног.
– Вот сейчас позавтракаем, Жанабрамовна, будете кашку молочную? И пойдем в Мавзолей.
– Зинаида Михайловна! Вы в своем уме? Посмотрите на градусник – минус пятнадцать. А там ведь очередь часа на три, не меньше, а то и на все пять. Ведь таких , как вы, немало соберётся…. глазеть на мертвеца… тем более ребенку показывать…. Жуть…. Ребенок южный, к тому же…. перепад температур какой, подумайте сами….. нужна акклиматизация. Что за причуды?
– Началось. Жанабрамовна, помолчите. Все у Вас по полкам, как в нашей кладовке, никакой романтики, никакого порыва! И вообще, не вбивайте ребенку в голову крамольные мысли. Я вообще не знаю, как вы до сих пор на свободе с такой позицией. Пусть в детской душе будет что-то значимое, важное, непоколебимое, торжественное. Должна быть опора, в конце концов.
– Ой какие глупости! Вы даже представить себе не можете, какие сейчас Вы глупости говорите! Пусть книги хорошие читает, вот и будет опора. Давайте кашу.
– Щас маслеца положу. Вот. Книги-то бывают разные, Жанабрамовна. А опора должна быть одна. На что ориентироваться.
– Ну не на это же, право слово! Хорошая каша сегодня!
– Это единственное, с чем я могу согласиться. По остальным вопросам, мы с Вами непримиримые антагонисты.
– Это точно! Но в споре рождается истина, дорогая моя!
– Вы мне лучше скажите, Вы сегодня работаете?
– Нет, дома! Вчера все телеграммы разнесла, буду отдыхать! Почти до одиннадцати ночи колесила по Арбату. Деточка, ты хоть знаешь, кто такой Ленин?
– Нет, но стих про него знаю. Мы в детском саду учили:
Я маленькая девочка, играю и пою,
Я Ленина не видела, но я его люблю!
– Какой ужас! Бедный ребенок!
– Вот умничка! Дай поцелую.
Тут затараторил домашний телефон, что тоже для меня было признаком недосягаемого комфорта с точки зрения жителя еще не телефонизированных регионов моей необъятной Родины.
– Алло. Да, это я. Нет, я точно все телеграммы разнесла вчера. Жалуются?? Сейчас посмотрю….. подождите…… – Жанабрамовна медленно поковыляла в прихожую, нашла в кармане своего пальто телеграмму, – простите, дорогая, не знаю, как это произошло, одна телеграмма осталась в кармане. Я сейчас найду их в справочнике и позвоню, а потом, занесу телеграммку по адресу и брошу в почтовый ящик. Ну, простите….. простите… умоляю….. простите….. спасибо…. Вы ангел…..
– Батюшки! Опять забыли? Не расстраивайтесь. Ничего! Что там в телеграмме? Поздравление с Днем рождения? Ничего, переживут! Прочтут сегодня… Тоже мне событие…. Вы пока звоните, а мы пойдет оденемся и занесем по дороге, чтобы Вам не выходить в стужу. Где это? Борисоглебский? Рядом совсем.
– Наверное, скоро выгонят с работы… Начальница сказала, что последний раз прощает. Ну как я могла забыть?
– Не выгонят, Жанабрамовна, где они почтальонов еще возьмут! Да тех, кто все тут знают наизусть! Спокойно, Жанабрамовна. Без паники. Мы Вас в обиду не дадим. Что это такое, выгонять с работы ни за что? Каждый забыть может, и что? Сразу с работы?
– Ну Вы же знаете, что не сразу……
– Не раскисайте. Все уладится. Если надо, я пойду к вашей начальнице. Я умею разговаривать с начальниками. Подумаешь, поздравления…. Ну если что серьезное, тогда, да, неприятно, людей подвели. А это что? Тьфу, а не проблема. За мной, котенок!
В то время, как бабаЗина напяливала на меня две пары колгот, рейтузы, платье, две шерстяные кофты, одна на другую, она все время мне что-то рассказывала, видимо, отвлекая мое детское внимание от тяжелой участи быть космонавтом перед полетом, а может, просто найдя во мне, наконец, благодарного слушателя. Ведь я была очень молчаливой девочкой, при этом слушала очень внимательно, а главное, запоминала навек все, когда-либо сказанное мне (или не мне, но в моем присутствии), иногда слегка интерпретировав услышанное в силу моей просвещенности на тот момент. Так вот, в процессе превращения меня в капусту, бабаЗина поступательно излагала мне все свои мысли, которые приходили ей на ум, причем не делая никакой скидки на то, что я ребенок:
– У нас сложные отношения с Жанабрамовной: мы все время спорим. Все время, как будто из разного теста нас слепили – по всем проблемам разные точки зрения. Но я все ей прощаю за ее доброту. Такого доброго человека я не встречала в моей жизни. А ведь доброго человека может оценить только добрый человек. Выходит, я тоже добрая… Да, зайка, это правда?
– Да, – я уже предупреждала, что не многословная.
– Жалко мне ее. Была большая семья: мама, муж, девочка. Все ушли, покинули ее. Девочка была вундеркиндом. Так играла на скрипке, что все думали, что будет великой скрипачкой. Вот сюда бегала на Поварскую в музыкальную школу Гнесинки. Ан, нет…. Беда случилась…. Потом муж не выдержал, потом мама….. и вот теперь одна….. Как она все выдержала и не сломалась? Не знаю….. вообще никого у нее нет на всем белом свете из родных….. кроме меня….
– А она почтальон?
– Да, почтальон. Вообще она учитель сольфеджио. Но ее ноги подвели, плохо ходят…. Врач сказал, что нужно ходить 2-3 часа в день, не меньше. Иначе совсем откажут….. Вот и нанялась почтальоном к нам на почту, телеграммы разносит. Работа тяжелая, я ей помогаю, как могу, но я тоже ведь не девочка и вешу 100 кг из-за диабета. То не ешь, другое не ешь…. Ничего не ем, а вес набираю….
– Я мечтаю быть почтальоном.
– Да знаю, мама рассказывала, как ты бумажки всем соседям опускаешь в почтовый ящик, а они потом жалуются..
– Не бумажки, а письма и пенсию.
– Аааа. Ну вот будешь помогать Жанабрамовне. Дело к Новому году, работы будет много с поздравительными телеграммами. ВСЕ. Теперь комбинезон. Батюшки, как же тебя засунуть в него? А еще шарф и рукавички. Уххх… где шапка с ушами. Комбинезон неподъемный – цигейка! Зато теплый! Стой, жди теперь, пока я оденусь.
Теперь я точно ощущала себя или космонавтом или водолазом. Такого количества одежды еще никогда не было под моим цигейковым комбинезоном. Но бабаЗина постаралась, идем ведь в стужу и надолго…..
Пока я стояла в коридоре, пришла Мила, домработница. Женщина с большим круглым лицом, всегда веселая, жизнерадостная, с широкой улыбкой.
– Ой какой медвежонок! Зинаида Михайловна! Это к Вам медвежонок пришел из леса?
– Да, это наш медвежонок! Знакомьтесь! Доброе утро!
– Ух морозец крепкий! Хорошо, что нет ветра! Куда собрались?
– В Мавзолей!
– Молодцы!
– А я Вам щей свеженьких сварю пока. Придёте с мороза, согреетесь. Капустки из деревни привезли вчера. Мамина. Хрустинка сочная. Я уже заквасила целый таз дома. На Новый год будет к столу квашенная капустка. Принесу, угощу Вас.
– А Вы куда на Новый год?
– Я – в деревню, как обычно, к маме, под Наро-Фоминск, сестра тоже приедет. 28-го с работы на Главпочтамте обещали отпустить, я почти месяц в две смены отработала, поеду к своим с гостинцами из Москвы.
– Отлично!
– Только что встретила Клаву, уборщицу в подъезде. Поговорили. Она приятная….. (когда Мила хотела кого-то обсудить, она всегда так говорила: «Она приятная…..» )
– Ну не знаю, Мила. На днях кто-то намусорил в подъезде, так она так орала: «чтоб вы все сдохли здесь уже!» Еле угомонилась.
– Да и мне жаловалась, что в доме живут якобы только приличные люди (профессора, музыканты, посольские), а мусорят как простые работяги. А некоторые еще хуже. Совсем за гигиеной не следят. Один, говорит, профессор с третьего этажа вообще мусор не выносит. Все дома хранит. Там залежи всего. Разве это культура?
– Ой, Мила! Кто знает, что такое культура? Наливайте чаек, горяченький, только заварили с Вашим чабрецом. Вот прянички.
– А где Жанабрамовна?
– А она, по-моему, по телефону с Ольгой Константиновной беседует.
– Ааа. Ну это надолго…
– Мы пошли, а то медвежонок вспотеет.
– Я писать хочу.
– Батюшки….. Мила, раздеваем…..
Долго ли, коротко ли сказка сказывается, да долго дело делается. Наконец, и мы выбрались из дома, погрузились в лифт и поехали.
– А что она тоже почтальон?
– Кто Мила? Откуда ты взяла?
– Она сказала, что на почте работает….
– На Главпочтамте, кролик ты ушастый! Но не почтальоном, а оператором на междугородней станции. Соединяет междугородние звонки. Приехала в Москву лет двадцать назад прям после школы, комнату дали ей на Гоголевском, в коммуналке, по лимиту. В свободные дни помогает нам с уборкой и готовкой. Вообще-то, Мила – домработница Жанабрамовны. Она ведь вообще ничего не умеет делать.
– Кто Мила?
– Нет, Жанабрамовна. Вообще. Ни готовить, ни гладить, ни убраться, ни постираться. Вообще ничего не умеет. И мама ее не умела. У них всегда были домработницы. Папа у нее был какой-то инженер известный, состоятельный. У него на Петровке была своя контора и огромная квартира до революции.
Мы уже вышли на мороз. Снег смешно хрустит под ногами и колит лицо. Мне забавно, ведь там, где я выросла, снега почти не бывает, и мороза тоже.
– Щас забросим телеграммку на Борисоглебский. Это пять минут. Смотри, какой дом красивый: голубой, старинный, видишь, какие фигурки там наверху? В этом доме, по-моему, Цветаева жила. А может, в соседнем, не помню. Надо уточнить.
– А у нее есть муж?
– У кого? У Цветаевой?
– Нет, у Милы.
– Нет, мужа нет, хотя живет она с одним водителем троллейбуса, выпивохой, как таких держат в водителях?
Входим в подъезд. По красивейшей ажурной лестнице поднимаемся на второй этаж. Звоним в дверь. На пороге появляется дама в парчовом халате и полотенцем на голове, завернутом, как в восточной сказке про Старика Хоттабыча. На ногах – тапочки со вздернутым носом (из той же сказки), с узорами из золотых ниток. Высокомерно-вальяжно-недовольным голосом Дама осведомляется:
– Что вам?
– Здравствуйте. Простите, пожалуйста. Вам сегодня звонили. Вы не захотели, чтобы мы опустили телеграмму в почтовый ящик. Вот. Пожалуйста. Простите за опоздание и задержку. С Днем рождения!
– Котик! – заверещала Дама, – иди, разбирайся с этими!
Через некоторое время на пороге появился мужчина в бархатном халате и с пузиком. Довольно молодой. Он ел бутерброд с копченой колбасой «сервелат». Я такую колбасу ела только один раз в жизни в гостях. Очень вкусная!
БабаЗина произнесла тот же текст:
– Здравствуйте. Простите, пожалуйста. Вам сегодня звонили. Вы не захотели, чтобы мы опустили телеграмму в почтовый ящик. Вот. Пожалуйста. Простите за опоздание и задержку. С Днем рождения!
– Вы считаете, что все так просто? «С Днем рождения» и я все забыл – разгильдяйство, халатность, безответственность на рабочем месте. Я в отличие от Вас человек ответственный и принципиальный и не буду закрывать глаза на лень и тунеядство на каждом шагу! Я уже звонил в ваше почтовое отделение. Почему вы с ребенком? Это тоже нарушение. Ответите по всем статьям, по полной программе.
– За что ответить? Позвольте полюбопытствовать?
– Молчать! Я научу тебя работать, жирная корова, раскормилась на народных харчах, в дверь не войдешь, еще и рот раскрывает! Ты знаешь, с кем разговариваешь, мразь?
– Не имею чести…
– Так вот. Я третий секретарь райкома партии города Москвы. Ты, пархатая, быстро с работы вылетишь за свой язык с выкрутасами. И не только с работы, с квартиры съедешь. Жанна Абрамовна Гольдман. Твою мать….
– Гольдберг.
– Да один черт. Вали давай. Я сообщу в органы.
И тут бабуЗину прорвало… а голос-то был сильный и жесткий:
Бесплатно
Установите приложение, чтобы читать эту книгу бесплатно
О проекте
О подписке
Другие проекты