3

Три подруги уселись за барную стойку около рояля и сразу же принялись оживленно болтать.

– Как тебе сегодняшний коктейль?

– Скукотища… Зато мне удалось провернуть отличное дельце, – ответила Таэко.

Едва она пришла сюда, ее речь стала гораздо свободнее, и в то же время ее природная красота словно заиграла новыми красками.

– Столько народу, просто не продохнуть. – Таэко сняла с обтянутого перчаткой пальца кольцо с бриллиантом, небрежно бросила его на крышку белого рояля и принялась зубами стаскивать перчатку с кончиков пальцев, чтобы поскорее избавиться от нее. Выпитое в посольстве спиртное давало о себе знать.

– Таэко, ты испачкала перчатку помадой!

– Ну и что? Так гораздо эротичнее! – С этими словами Таэко смяла снятую перчатку и попыталась запихнуть ее в маленькую вечернюю сумочку, но ничего не получилось. Она скомкала перчатку и принялась крутить ее в руках. Потом вытянула указательный палец, поднесла его к белой поверхности рояля, ткнула в кольцо, будто кием на бильярде, и бриллиант снова засверкал у нее на пальце.

Благодаря свежей, сияющей красоте Таэко выглядела моложе своих тридцати девяти лет, но было что-то старомодное в ее целеустремленном взгляде и решительной линии губ, которые словно излучали утонченность и достоинство другой эпохи. В прошлом мужчины не боялись таких женщин. Но современных мужчин, привыкших к простой и доступной красоте, зачастую пугали сильные и решительные женщины вроде Таэко.

Она чем-то походила на бриллиант в своем кольце. Этот благородный трехкаратный камень ей подарила на свадьбу покойная мать, и Таэко смогла уберечь его от конфискаций военных лет. К сожалению, огранка была старинная, но это не мешало ей носить кольцо на вечеринках и приемах. К тому же с годами бриллиант обрел особую элегантность, которая лишь укрепляла уверенность Таэко в том, что патина времени – единственная ценность.

– Ну как тебе? – спросила Нобуко, указав взглядом на пианиста, чтобы привлечь к нему внимание Таэко.

– Такой… немного Ален Делон.

Парень был молодым и светлокожим. Как это часто бывает с пианистами, взгляд его рассеянно блуждал по сторонам, словно колышущиеся в воде водоросли. И никакого намека на улыбку.

– Слишком самоуверенный. Совсем не мой тип! – категорично заявила Судзуко.

– Принесите ему что-нибудь выпить, на его вкус, – подозвав официанта, велела Нобуко.

Пианист как раз доиграл композицию, и она громко зааплодировала.

Нобуко хотелось поднять бокал вместе с ним, пусть и издалека, но молодой человек не взял предложенный напиток и лишь слегка склонил голову в знак признательности. Он оставался все таким же невозмутимым, даже не улыбнулся.

– Ну и ну, какой гордый Шопен! – с иронией сказала Таэко.

Подруги перебрались из бара в ресторан, уселись за столик и сразу же завели легкомысленный разговор, используя понятные только им слова.

Когда принесли меню размером с настенный календарь, все три с серьезным видом принялись его листать и на время замолчали. Здесь не было мужчин, которые могли бы сделать за них заказ, что еще больше подчеркивало их самостоятельность и независимость.

– А что, блюд, от которых не толстеют, в этом меню нет? – спросила Судзуко.

Она единственная из них трех всерьез обеспокоилась фигурой. Нобуко по сравнению с ней казалась худой как палка, а Таэко сохраняла идеальную форму благодаря регулярным тренировкам.

– Как насчет салата?

– А я закажу бефстроганов, – с величественным сочувствием сказала Таэко.

– Кто это тут у нас? Вся троица в сборе! Очередной плановый слет «Клуба списанных красавиц», а? – К их столику подошел хозяин ресторана.

– Ты, наверное, хотел сказать «писаных»? Вот нахал!

Фамилия хозяина была Кайдзука, и они все дружили больше двадцати лет. С Таэко у него даже случился короткий роман в Хаконэ, еще до ее замужества. Теперь же он больше общался с Судзуко, поскольку они оба занимались ресторанным делом. Кайдзука происходил из хорошей известной семьи, но после окончания университета не смог удержаться ни на одной работе. Его все еще деятельный, преуспевающий отец в конце концов смирился с судьбой, дал сыну-неудачнику денег на открытие ресторана «для души», и на этом поприще Кайдзука впервые оказался как рыба в воде.

В этом году ему исполнилось сорок, и он сохранил старомодный довоенный шарм и замашки ловеласа. Он не мог заставить себя изображать мрачного красавца или крутого парня и уже почти выбыл из игры, но его удивительное обаяние до сих пор привлекало молодых наивных девушек. Кайдзука носил галстук даже в летнюю жару и поклялся, что никогда в жизни не наденет джинсы, – что, впрочем, и так уже было ему не по возрасту.

Трех подруг связывала с ним давняя дружба, и ни один их разговор не обходился без веселого подтрунивания. Все четверо делились историями о своих любовных похождениях, обменивались новостями и шутили, как старые боевые товарищи, которые провели немало времени в одном окопе.

– Что насчет вина? Может, возьмете божоле?

– Прекрасно! Ты тоже присоединяйся, без тебя разговор не пойдет.

– Ну еще бы! Я вижу, дамы, здесь не хватает мужчин!

4

Должен ли критик быть снисходительным? Или в такой работе важнее нетерпимость? Как бы то ни было, Нобуко, кинокритик и критик моды, единственная из трех способная к быстрым и независимым суждениям, всегда видела соринку в чужом глазу, не замечая бревна в своем, и в самой глубине души оставалась не лишенной мелочности пуританкой.

Каждый раз, когда Судзуко восхищалась откровенными высказываниями Таэко, Нобуко досадливо хмурилась.

– Ну как там твой студент из университета K.? – спросила Судзуко.

Таэко принялась рассказывать так воодушевленно, что едва не опрокинула высокую свечу, стоявшую перед ней на столике:

– Мальчишке не хватает дикости, вот что я вам скажу. Звериной дикости! Кстати, я думаю, он подошел бы тебе, Нобуко. У него уже было две или три женщины, но он никак не может избавиться от навязчивой идеи о «девственности» и слишком зациклен на сексе. В общем, девочки, он все больше меня раздражает. Похоже, эти мальчики из хороших семей ни на что не годятся.

– А как же я? – спросил Кайдзука, единственный мужчина в их компании. – Я ведь тоже из хорошей семьи, хотя, поверьте, очень этого стыжусь.

– В твоем возрасте, дорогой, не важно, из хорошей ты семьи или из плохой. Я говорю о молодых парнях, понимаешь? О молодых.

– Как тут не понять.

– Сначала он думал, что я полностью в его власти, и вел себя самоуверенно. Это было очень мило, и я позволяла ему тешиться иллюзиями. Но со временем он начал нервничать, сомневаться – сначала в себе, а потом и во мне. А я больше всего ненавижу в мужчинах, когда они не умеют сохранять достоинство или хотя бы делать вид, что все хорошо. Для такого и нужна грубая, дикая сила, некий… как бы сказать… налет врожденной порочности. До сих пор я никогда так остро не чувствовала нехватку этого. Что касается «сэ», – («сэ» на языке трех подруг означало «секс»), – с ним все было нормально. К тому же он регбист, и у него отличное тело. По правде говоря, терпеть не могу дряблые мужские тела. Все мышцы должны быть упругими, эластичными, напряженными, как сжатая пружина… Кстати, как у тебя с этим? – спросила Таэко и, ничуть не стесняясь, приобняла Кайдзуку и пощупала его бицепс. – Настоящий зефир!

– Женщины говорят, что, когда я их обнимаю, они словно погружаются в теплую ванну. Им это нравится, между прочим.

– Да ну! Единственное, что тянет их к тебе, – мазохистское стремление к моральному падению, которое живет в сердце каждой молодой девушки, – заметила кинокритик Нобуко.

– Ну не знаю, не знаю. Моральное падение, деградация – называйте как угодно, – но, судя по всему, есть во мне что-то от турецкого султана.

Высказавшись, Таэко, как обычно, испытала облегчение от своей откровенности, и перед ее мысленным взором сразу возникла пустыня, которая всегда появлялась в такие мгновения.

Пустыня…

Эта картина не трогала ее, не вызывала никаких чувств – ни одиночества, ни опустошенности, ни собственно пустоты. Просто бескрайняя пустыня надвигалась на Таэко, и по мере ее приближения во рту появлялся вкус песка, скрипящего на зубах.

Даже в кругу близких друзей Таэко всегда старалась, чтобы ее истории были как можно ближе к правде, но боялась, не воспримут ли все это как изящную словесную вуаль, призванную скрыть тот неприглядный факт, что ее бросил мужчина.

Однако ее безучастность не объяснялась этим страхом. Нельзя было списать странную отрешенность Таэко и на возраст.

Это была просто пустыня, и ничего больше. Чтобы справиться с этой пустыней, Таэко приходилось как можно быстрее заглатывать ее. Глоток, еще глоток. А что ей оставалось?

Таэко взяла бокал с холодной водой и, запивая по чуть-чуть, проглотила несколько маленьких кусочков мяса.

5

Потом Судзуко рассказала о своих последних романах, а после нее Кайдзука непринужденно поделился историей о том, как переспал с тремя девушками одновременно. Нобуко же ограничилась краткими замечаниями о своем последнем любовнике – она старательно обходила щекотливые моменты и недоговаривала каждый раз, когда касалась запретной, по ее мнению, темы. И все же в начале отношений она была самой смелой из них трех.

Улучив подходящий момент, от рассказов о личной жизни Нобуко перешла к новинкам в мире кино и, как всегда, пообещала подругам приглашения на все предварительные показы. Это обещание она почти никогда не выполняла.

Когда они перешли к десерту – блинчикам креп-сюзетт, – разговор начал их утомлять. Подруги внезапно озаботились цветом лица, после всего выпитого утратившего свежесть, и как по команде схватились за карманные зеркальца. К этому времени Кайдзука уже оставил их и беседовал у соседнего столика с иностранцами.

Судзуко, с невинным видом продолжая болтать, ела нежные, теплые блинчики и гнала от себя мысль о расплате, которая неизбежно ждет ее, если она еще потолстеет.

Вдруг она распахнула и без того большие глаза и воскликнула:

– А я на днях была в гей-баре!

– Ну и что? Что в этом такого?

– Он находится в районе Икэбукуро. Этот… как же он называется?.. А, бар «Гиацинт»! И я вспомнила, что бармен там потрясающий. Прямо твой типаж, Таэко.

– Ой, оставь! Парень, который работает за барной стойкой? Да еще и в гей-баре? Мне даже слышать об этом противно.

– Он совсем не женоподобный. Стоял за стойкой с таким видом, что сразу понятно – это настоящий самец. Тем более если сравнивать с тамошними официантами, вот уж у кого женские манеры.

– Я никогда не опущусь до того, чтобы ходить по гей-барам.

Тут вмешалась Нобуко, с ехидцей заметив:

– Ты совсем отстала от жизни, дорогая. В гей-барах полно обычных парней, они просто зарабатывают там деньги. Особенно бармены. Если они вынуждены по каким-то причинам работать в гей-баре, это не значит, что они сами геи!

У Таэко начала болеть голова. Картины порочного мира, которые так воодушевленно рисовали обе ее подруги, все быстрее мелькали у нее в голове, как крылья ветряной мельницы. Извращенность бывшего мужа не имела ничего общего с гомосексуальностью, но Таэко – в то время юной девушке – ее хватило с лихвой, и она поневоле заглянула в глубины мрачной бездны, которая открывается, когда отступаешь от законов этого мира. Постепенно Таэко научилась распознавать пугающие признаки, скрытые – как и у людей, собравшихся сегодня на коктейльной вечеринке в посольстве, – за внешней благопристойностью. Сила молодости, к которой стремилась Таэко, до сих пор помогала ей держаться подальше от этих темных глубин; все, что могло утянуть в бездонную пропасть, причиняло ей боль. И все же… в душе Таэко, затуманивая чистоту ее мечтаний, начали появляться тревожные признаки усталости и необъяснимого отчаяния. На фоне этой непроглядной бездны собственные мечты казались Таэко грубо намалеванными картонными картинками.

Молодость и здоровье, здоровье и молодость – такая скука. По правде говоря, причиной тревоги, которая охватила Таэко из-за рассказов подруг, была недавно возникшая мечта о том, что на дне этой темной бездны ей воссияет истинное солнце. Истинное потому, что солнца, которые светили ей до сих пор, были всего лишь пластиковыми декорациями.

Опьянение от выпитой за вечер бутылки красного вина поднимало на поверхность, как горькую пену, усталость после рабочего дня. Таэко разрывалась между желанием поехать домой, чтобы поскорее лечь спать, и страхом, что в своей одинокой постели она не сможет заснуть.

В конце концов подруги вместе оплатили счет и сели в такси, которое, по указанию Судзуко, отвезло их в гей-бар «Гиацинт» в Икэбукуро.

Не успели они войти, как им навстречу поспешил мужчина в женском кимоно – «хозяйка» заведения, мама-сан.

– Ах, дорогие дамы, добро пожаловать! – восторженно воскликнула она. – Я в шоке! Рядом с настоящими красавицами таким жалким подделкам, как я, остается только сгореть со стыда! Подумать только, что за наши потуги нам приходится платить втрое больше, чем вам, а результат… Впрочем, что же это я, проходите, проходите!

Не переставая болтать, мама-сан провела их в один из укромных уголков бара. На стене висела репродукция картины «Суд Париса»^[2], и, пока удивленная Таэко размышляла, кто неуместнее в этом заведении – Парис или три богини, к их столику подошли несколько шумных официантов-геев, одетых, как и мама-сан, в кимоно, и подали нагретые влажные полотенца для рук. Все вдруг утонуло в полумраке помещения, окутанного клубами сигаретного дыма, и какое-то время почти ничего не было видно.

Один официант вернулся к стойке, чтобы передать бармену их заказ. Судзуко тут же сжала колено Таэко и кивком указала ей, куда смотреть.

За слабо освещенной стойкой виднелась склоненная фигура – молодой человек с мускулистым, словно высеченным из мрамора торсом. Бармен повернулся к официанту, явив лицо с мужественными чертами и густыми бровями, – он, бесспорно, обладал редкостной мужской красотой.

6

Прошло немало времени, прежде чем Таэко встретилась с молодым барменом вне бара. Ее всегда восхищали красивые лица. Но хотя лицо и тело юноши, которого все называли Сэн-тян, привлекли ее с первого взгляда, она считала, что еще не достигла возраста, когда женщина может без стеснения предаваться бесстыдным эротическим фантазиям. Кроме того, она еще не до конца избавилась от желания, чтобы первый шаг – хотя бы отчасти – сделал мужчина, поэтому даже в такой легкомысленной интрижке ей хотелось как можно дольше растянуть то особое, эмоционально насыщенное время, которое предшествует самóй близости.

Первым делом Таэко пришлось набраться смелости для похода в гей-бар без подруг. Но эта смелость казалась ей необходимым испытанием, чтобы освободиться от своего прежнего «я», и, внутренне подстегивая себя, она приезжала к бару тайком глубокой ночью и просила таксиста остановить прямо у дверей. Один официант, трансвестит с женским именем Тэруко, с которым она познакомилась в баре и в конце концов даже подружилась, как-то раз прошептал ей на ухо, то ли из сочувствия, то ли от зависти:

– Ой, сестрица, не мучай себя! Сэн-тян готов на все ради денег. Уведи его как-нибудь на ночь, предложи пять тысяч иен, и все пойдет как по маслу. Этот парень ложится в постель с кем угодно. Если будут проблемы, расскажешь, и я разберусь. Не думаю, что он тебе как-то навредит, но, если вдруг станет надоедать, Тэруко сразу же его образумит. Так что не переживай, дорогая. Честное слово, таким шикарным женщинам не пристало страдать из-за пустяков!

Таэко больше всего удивило, что этот прямолинейный совет нисколько не затронул ее чувств, и она быстро успокоила себя насчет природы своих желаний. В конце концов, разве она не презирала Сэнкити (таким было полное имя Сэн-тяна) с самого начала их знакомства? После разговора с Тэруко ей впервые приснился эротический сон об этом юноше.

Таэко стала завсегдатаем гей-бара, и это вызывало у нее смешанные чувства. Например, ей казалось, что с тех пор, как у нее появился секрет, ее жизнь стала еще интереснее. Но при всех якобы тайных походах в бар она одевалась с вызывающей элегантностью, лишь бы ничем не походить на одну из тех женщин, которых можно встретить в подобных местах. Ей нравились комплименты от здешних мужчин, которые прекрасно разбирались в моде и умели оценить женские наряды, но она боялась, что может невольно выдать свое происхождение. К тому же Таэко содрогалась от одной лишь мысли, что знакомые увидят ее в гей-баре. Какой сокрушительный удар это нанесет по ее самолюбию! Что можно подумать о женщине, которая в стремлении утолить жажду любви забыла о приличиях? Только одно – у нее все так плохо в личной жизни, что она вынуждена искать мужчин в подобных местах.

Последнее беспокоило Таэко больше всего. Стоит дать повод к таким подозрениям, и вскоре она снова окажется замужем, ведь в основе ее свободы и независимости лежали три факта: она богата, красива и привлекает мужчин. В то же время Таэко не интересовали те, кому она нравилась, – ее выбирали, в нее влюблялись, но это не приносило никакого удовольствия. Значит, нельзя было допустить, чтобы у кого-то возникло такого рода недопонимание на ее счет.

Она решила взять в союзники Тэруко – разумеется, за деньги – и использовать как источник информации о красивом бармене. Так она узнала, что он бывший студент университета M. Небольшое предприятие его отца разорилось, и денег на оплату учебы больше не было. Отец с женой и двумя дочерями, младшими сестрами Сэнкити, переехал из столицы в сельскую местность где-то в префектуре Тиба. Сэнкити пришлось самому зарабатывать на жизнь и учебу. Он искал подработку и однажды по объявлению в газете пришел в гей-бар, где его тепло приняли и возились с ним, как с ребенком. Ремеслу бармена он учился прямо за работой. Еще Таэко выяснила, что в школе Сэнкити занимался боксом. Как-то раз она спросила:

– Сэн-тян, ты правда занимался боксом?