Дубай. 2020е
На ватных ногах я вышел из сияющего на солнце стеклянного The Burlington Tower. Охранники и обслуживающий персонал складывали руки и кивали головой – видимо все приезжающие с 78 этажа удостаивались такой встречи. Я прошел через обильно кондиционированный холл, отделанный полированным красным гранитом и сверкающим белым мрамором, и вышел на улицу. Раскаленный воздух принял меня в свои объятия, словно сауна, с тем только отличием, что жар исходил ото всего – от плавящегося асфальта, нагретого бетона, от двигателей проезжающих машин, но сильнее всего – от стоящего в зените солнца. Воздух пах морем, выхлопом неэтилированного бензина и раскаленным асфальтом. И немного – деньгами.
Этот город не предназначен для жизни. Жизнь здесь протекает струйками между кондиционированным офисом и кондиционированным домом в кондиционированном автомобиле. Даже море не дает желанной прохлады – оно температуры ванны. Заходишь в него и не хочется шевелиться.
Ноги начинали слушаться меня, и я не стал брать такси, повернул в сторону набережной и побрел по корявому тротуару в сторону канала. Раскаленный асфальт жег ступни сквозь тонкие подошвы кед. Но я уже не чувствовал этого. Только, словно подземный взрыв, словно раскаты далекого грома в голове пульсировала мысль: получилось! Все срослось! Я вышел из этой игры, и, кажется, победил!
Пройдя по набережной всего метров 300 вдруг на меня навалилась дикая усталость, будто перекрыли краник с адреналином, который тек в мои жилы последние дни. А может солнце прогрело мой черепок и мозг начал плавиться? Неимоверно захотелось присесть где-нибудь в тени. Но этот город не предназначен для жизни вне кондея – здесь нет деревьев и скамеек – только бетон, стекло блестящих на солнце небоскребов и асфальт. А там, где нет асфальта – грубый щебень, трава здесь не растет. И еще бесконечный поток авто – на земле и в воздухе – на двух- трех- четырехуровневых развязках и эстакадах. Одну из таких я увидел неподалеку и зашагал к ней.
В тени массивной опоры эстакады я, не замечая слой пыли и разбросанный мусор присел и закрыл глаза. Спина ощущала неровности грубого бетона, который не давал прохлады, но был хотя бы не горячим. Надо мной пролетали машины – надрывно урчали грузовики, с шелестом колес и ударами по стыкам мчали легковушки. Я понял, что уже очень хочу пить. И, кстати, есть.
Чего же ты ждешь, Паша! – обратился я к себе.
Ведь теперь весь мир у твоих ног!
Я скособочился и достал телефон из кармана джинс. Решил еще раз проверить, что это не сон. Из-под прозрачного чехла телефона на меня смотрела Emirates ID. Открыл приложение National Bank of Dubai. Пересчитал разряды. Ошибки нет – на счету по-прежнему было $12 млн. С мелочью.
Тогда я решительно открыл приложение и вызвал такси.
Дневник. Ленинград 1930е
Когда мне передали, что Максим Яковлевич ждет меня, я немедленно бросил все и побежал к его кабинету. В последний раз я так бежал, подпрыгивая от нетерпения и с колотящимся сердцем, когда сдал экзамены в Горный и на первое свидание со Светланой. И то и другое закончилось хорошо, поэтому и в этот раз я надеялся на удачу.
Кабинет Максим Яковлевича был обставлен громоздкой дубовой мебелью, вероятно еще царской, стол и тумбочка – завалены бумагами и рулонами карт, отчетами и папками. Его самого, хоть и довольно высокого, но сухощавого мужчину за огромным захламленным столом было практически не видно.
– Здравствуйте, Сергей Павлович, – как всегда официально и сухо сказал он, глянув из-под очков, – присаживайтесь. – и он махнул в сторону потертого кожаного дивана, все еще хранящего остатки былой роскоши в виде резных подлокотников и спинки.
– Здравствуйте, Максим Яковлевич! – сдерживая дыхание выпалил я. Мой начальник продолжил чтение рукописи, лежащей на столе. При виде этого неказистого книжного червя нельзя было поверить в рассказы коллег о том, что в прошлом он был и героическим полярником, и первопроходцем ледяных пустынь, и разведчиком золотых россыпей.
Наконец он закончил читать, видимо дойдя до конца главы или абзаца, снял очки и посмотрел на меня.
– Итак, сударь, ваше желание непреклонно? – сказал он, глядя прямо в глаза своим на удивление проницательным взглядом.
– Да, – сказал я абсолютно твердо, даже удивившись, куда делся мандраж, который я испытывал ранее. И так же твердо ответил на его взгляд.
Его глаза вдруг вспыхнули, вокруг них появились морщинки и он улыбнулся. Очень хорошо улыбнулся, можно сказать, по-отечески, хотя я никогда и не видел отца.
Я торопливо начал говорить ему о том, что мне не хватает полевого материала для научной работы, что мне невыносимо хочется увидеть новые земли и первым открыть новые россыпи, впрочем, все это я говорил и ранее,но начальник не слушал меня.
Он оборвал меня жестом, не снимая с лица своей улыбки.
– Да я все вижу – бежишь ты отсюда! От себя хочешь убежать!
Он был прав. Наслоилось множество причин. Наверное, я сам не отдавал себе отчет в этом до конца. Мне, всю жизнь прожившему в деревне и привыкшему к степным просторам, хоть и несладкой эта жизнь была, тяжело было в городе – для меня он был враждебным и непонятным. А еще вечно влажным и многолюдным. Все мое существо восставало против. Мои ноги требовали ходьбы, мои плечи – настоящей мужской работы, моя душа – испытаний!
Кроме того, трещина между мной и подругой, девушкой, которую я считал своей невестой, становилась все шире и глубже. Как ни странно, она не была ни глупой, ни избалованной, хотя отец ее был неслабой шишкой в НКВД и в сознательном возрасте она не знала нужды. Но то, что порождает задор в веселой студенческой жизни (хотя для меня она вовсе и не была простой и сытой) в более взрослой жизни может стать камнем преткновения. Ссоры и скандалы со Светланой становились все сильнее, мы ранили друг друга все больнее.
Была еще одна проблема – о которой даже сам себе я признавался с очень большим трудом. Я был воспитан атеистом и реалистом до мозга костей, несмотря на усилия моих родителей, деревенских, глубоко верующих людей. В институте, комсомоле и в остальных сферах моей жизни все божественное, мистическое и потустороннее всячески осуждалось и высмеивалось. Но это не помогало. Сначала редко, а потом все чаще мне снился один и тот же сон – я стою на берегу прозрачного быстрого ручья, но он течет по совершенно черным камням, между которыми струится совершенно черный песок, вокруг стоят огромные темные-темные ели, с лап которых стекает вода, темно-серое, почти черное небо прорезают молнии и сверху низвергаются струи воды, мощнейший ливень. Это черное место окружают блестящие, несмотря на непогоду, заснеженные горные пики. Я опускаю взгляд вниз, на ручей, и вижу под водой человеческое лицо с яркими глазами и посиневшим ртом и я слышу неразборчивую речь, из которой не могу понять ни слова.
Каждый раз после этого я просыпался в поту с мурашками на спине. Первый раз сон приснился на первом курсе Горного, но чем дальше, тем чаще он стал мне сниться. В последнее время не проходило и недели, чтоб я не подпрыгивал ночью, утирая пот со лба и прерывисто дыша. Я был совершенно уверен, что и этот сон гонит меня отсюда.
Видимо, Максим Яковлевич увидел все по моему лицу, отвел взгляд с тяжелым вздохом и сказал:
– Я поговорил с коллегами. Рекомендовал тебя лучшим образом. Конечно все рады тебя принять, геологи очень нужны стране, на местах катастрофически не хватает специалистов. Особенно таких, как ты, – он опустил взгляд – а нам тебя будет не хватать.
Он поднял на меня глаза, вмиг посерьезнев, я же не смог сдержать довольной улыбки.
– С сегодняшнего дня ты командирован от нашего института в Якутзолото. Приказ уже отправлен в деканат. Беги туда оформлять бумаги и собирайся – уже февраль на дворе, можно не успеть к полевому сезону.
Максим Яковлевич вышел из-за стола. Я тоже встал. Он подошел ко мне и крепко меня обнял. Это было очень необычно. Я понимал, что Якутия – совсем не те места, куда я ездил ранее – Урал и Кавказ, что это немного (точнее гораздо) серьезнее, суровее и… черт побери, интереснее! Это тысячи, миллионы квадратных километров тайги и тундры сотни ручьев, на которых не ступала нога человека, точнее топографа и геолога, это гигантское белое пятно, на котором я могу вписать свое имя, раскрасить его картой… У меня захватило дух от осознания неимоверной огромности и трудности этой задачи и возможностей, и нереальных трудностей на этом пути.
– Спасибо огромное, Максим Яковлевич! – с воодушевление сказал я, – Я не подведу наш факультет и вас! И партию! – зачем-то добавил я, хотя пока что был только кандидатом в партию.
– Ну, с Богом, – сказал мой руководитель, слегка усмехнувшись.
Москва. 1990е
Оба моих родителя окончили Московский университет, их хотели было распределить в богом забытое управление на краю света за полярным кругом, но тут дед подсуетился и они остались в Москве – отец двигал фундаментальную науку, а мать, отработав положенное по распределению, ушла из специальности, получив довольно непыльную и хорошо оплачиваемую работу в министерстве. Она вообще была очень заводной, боевой и, конечно, самой красивой и яркой блондинкой. В любой компании она немедленно привлекала внимание и становилась центром его. И абсолютно не была похожа на своих родителей, моих бабушку и дедушку, которые мало того, что оба были брюнетами, так и не отличались ни заводным характером, ни повышенной общительностью, а скорее были людьми суровыми, но любящими.
Отец был очень мягким и крайне интеллигентным человеком. К началу перестройки защитил кандидатскую, с энтузиазмом собирал материалы для докторской, помаленьку преподавал студентам, мы ездили летом в Анапу на 2 недели, потом меня передавали бабушке и деду, с которыми мы проводили увлекательное время на даче, а сами уезжали еще куда-нибудь с друзьями на машине – отдыхали от меня, значит.
Бабушка и дедушка жили неподалеку от нас, в соседнем доме и всячески нам помогали – свою дочь, мою маму любили, а отец для деда был не просто родственник, а еще и ученик и коллега – они работали на одной кафедре в университете, отец можно сказать продолжал дедово направление в науке.
В целом сейчас я понимаю, что по позднесоветским меркам мы жили хорошо. Большая квартира в сталинке у м. Университет, родители, увлеченные своей работой, получали неплохие по тем временам деньги, друзья и коллеги, собирающиеся шумной веселой толпой по праздникам – веселые, с неизменными песнями под гитару, дедушка и бабушка, жившие в соседнем доме, всегда готовые прийти на помощь или просто на чай…
Но в начале 90-х все стало меняться.
Дневник. Ленинград 1930е
В деканате были в курсе приказа, но ничего еще не было готово. Поэтому меня отправили пока передавать дела коллегам, сдавать книги в библиотеку, приводить в порядок комнату в общаге.
Чем я в лихорадочном возбуждении и занялся. Довольно скоро мне выдали и билет на поезд, и командировочное удостоверение, и другие сопроводительные бумаги. Командировочных денег тоже отсыпали, негусто конечно, но немного пожить можно было.
Максим Яковлевич заверил, что телеграфировал своему давнему коллеге о моем приезде и в Большом Невере меня будут встречать.
Наконец приступили к проводам. Они были недолгими – за годы, проведенные в Ленинграде я не успел обзавестись близкими друзьями, так, коллеги по работе да соседи по общаге. В лаборатории собрался коллектив, заведующий, Петрович, мировой в целом мужик, выдал нам поллитра спирта, старшие много говорили о том, какой я молодец и как меня будет не хватать, о целях и задачах института, о том, кто в каких полевых экспедициях участвовал и какие приключения и истории с ними случались.
Некоторые смотрели на меня если не с осуждением, то с непониманием – типа что тебе здесь плохо сиделось? Были и коллеги, глубоко поддерживающие и понимающие мое решение. И даже желающие поехать за мной вслед. Но когда-нибудь потом, когда я обустроюсь там и все разузнаю. Просили обязательно писать письма на кафедру. На том и порешили. Поллитра закончились быстро, попрощались, Петрович напоследок сунул мне еще одну поллитровку, замотанную в крафтовую бумагу.
– Это тебе на дорогу, – подмигнул он.
Но на дорогу я ничего оставлять не стал. Вечером я позвал своих соседей по общежитию, накрыли стол из того, что нашли, нажарили картошки.
– Скажи, Серег, ведь за длинным рублем собрался? Все Светку хочешь удивить? – говорил, хлопая по плечу Петруха, мой бывший однокурсник, который, правда, выбрал административную деятельность в деканате и науку забросил.
Я не стал никому говорить, но, конечно же встретился со Светланой до отъезда. Не знаю, хотел ли я увидеть ее реакцию, или сам что-то понять или почувствовать? Наверное, где-то в глубине души мне казалось, что может произойти какое-то чудо, наши отношения вдруг изменятся. Например, она бросится на шею и скажет, что готова поехать со мной. Или будет умолять остаться.
Но ничего, естественно, не произошло. Она махнула головой, откинув прядь волос с лица, подняла на меня взгляд и сказала:
– Ты чо, вообще дурак? Чего ты в этой Якутии забыл?
И тут я понял, что дороги наши окончательно разошлись.
Петруха и еще несколько парней взялись проводить меня на вокзал. Вещей у меня был всего один чемодан, давно уже потерявший замок и перевязанный бечевкой. Мы решили идти пешком, благо вокзал был недалеко, да и такой толпой на извозчике было не с руки. Вечер выдался снежный, с легким морозцем и почти без ветра. Снежинки слипались в огромные хлопья и падали почти вертикально, нахлобучивая шапки снега на всем – фонарях, голых ветках деревьев, прохожих и оградах. Редкие машины проделывали колеи в нападавшем снегу, извозчиков и лошадей постепенно накрывала белая пелена.
О проекте
О подписке
Другие проекты