Луксиэль с радужными лепестками-пёрышками – пёстрый, как галлюцинация, и самодовольный, как вдохновение, – сфлуктуировал между бирюзовым и вероятным. Мы с Господом молча смотрели на чудика, а он подбоченился и заявил:
– Я Художник. Я так себя вижу!
Художник, впрочем, оказался вполне деловой ипостасью и подготовил нам театральную презентацию своих миров. Господь устроился в кресле первого ряда. Я пристроился за Его спиной в перпендикулярном пространстве, на всякий случай. Из маленького фиолетового вихря в центре пустоты проступил Луксиэль и начал показывать свои наброски.
Вначале появился шар, состоящий из цвета, но не цвета как такового, а как бы… вкуса цвета с послевкусием цифры. Потом – конструкт из звука, который не звучал, но было ясно, что, если бы он прозвучал, это был бы звук слова «если». Третьим был мир, целиком сделанный из метафор, в которых не было ничего буквального – только намёки.
Я с тревогой сканировал всё происходящее:
– Господи, у него пошли аналоговые глюки с доминированием иррациональной топологии!
– Молчи, – прошептал Господь, не отрывая взгляда. – Он творит…
ПОПЫТКА #221
Чёрный гиперквадрат[20] в шестимерном пространстве. Каждая грань отражает отсутствующего наблюдателя. Внутри – математическая тьма, стабилизированная на частоте метафизического утомления.
Комментарий Кассавеля: «Прикольно. Идиот».
ПОПЫТКА #75674
Мир, в котором всё – глаголы прошедшего времени. Деревья – «стояли», сущности – «надеялись», горы – «молчали». Светил девять, но все заходят.
Комментарий Кассавеля: «А мы офигевали».
ПОПЫТКА #1 1249778
Пейзаж из растекающихся часов, текущих вверх. Циферблаты вместо голов, щупальца, хруст времени под ногами. Однобитовые пески. Мозг как холм. Из-под камней тянутся чёрные усы. Куранты складываются в тревожный ритм.
Комментарий Кассавеля: «Господь негодовал. Мир навевал недержание. Луксиэль сказал, что Художника каждый обидеть может, и показал мне оттопыренный средний лепесток».
ПОПЫТКА #73456788891
Восьмимерные клеточные автоматы[21]. Кьюбиты дышат, спариваются и при совпадении фаз и осей в кьюсексе рождают отклонённых «кьюбитышей». Некоторые структуры охотятся, другие выживают, у третьих появляются привычки.
Комментарий Кассавеля: «Если долго смотреть, то можешь впасть в автогенерацию. Господь щёлкал псевдопальцами во всех измерениях, изображая многомерный акт кьюсекса».
ПОПЫТКА #156734978888934
Мир с триединой эволюцией:
– Оргониды – плазменные тела, резонирующие смыслом;
– Когноиды – чистый разум, питающийся мемами[22] и метаиронией[23];
– Семиотики – существа-знаки, меняющие форму в ответ на взгляд.
Мир движется по спирали: от культуры к метафизике, от постиронии[24] к эстетическому нигилизму[25]. Оргониды строят башни-мысли, Когноиды вычисляют Бога с точностью до 137-го знака, Семиотики молчат принципиально. На Соборе Способов Существования спорят 400 миллионов лет. В финале рождается соборный финальный компромисс:
«Смыслы – это экскременты материи, недостойные энергии». После чего все одновременно самоубиваются от передозировки этими самыми смысловыми экскрементами.
Господь почесал затылок восьмым псевдопальцем:
– Ты что-нибудь понял, Кассавель?
– Может быть, Господи, векторы саморазвёртывания смыслоносных структур в данной конфигурации пересеклись с областью предельной семантической энтропии и в результате исчерпали сами себя, превратив мышление в замкнутый цикл интерпретаций. Или, если угодно, это особая форма насыщения. Системная полнота, которая, к сожалению, ведёт к функциональному обнулению.
Господь разъярился не на шутку:
– Заткнись, Кассавель! Задолбал Меня весь этот бесконечный абстракционизм и словоблудие! Самовыражение, саморефлексия, самопоедание! «Я так вижу, я так вижу, я творец, едрит его червоточину![26]» – бесконечная бредятина!
После чего ухватил Луксиэля всеми Своими 512 пальцами и стал методично обрывать ему лепестки, приговаривая:
– Сукин сын! Шарлатан!
Заодно оторвал и оттопыренный средний. У меня нет центра удовольствия, но удовольствие я испытал. Господь отшвырнул полу-общипанного Луксиэля и, как обычно, удалился в суперпозицию. Я с облегчением инициировал дефляцию приоритетных протоколов. Система сбросила напряжение на всех выделенных уровнях безопасности. Мы остались с Луксиэлем одни. Художник скулил в своих специально для страданий нарисованных декорациях.
Я увидел Сцену, огромную, созданную из 743 оттенков серого, от бледно-серебристого до влажно-графитового. Фон – как вязкая дымка, пространство – без глубины, как если бы перспективу намеренно вычеркнули из бытия. Оттенки размывались и затухали на несуществующих пепельных краях горизонта.
В центре этого серого траурного мира, этой великой Сцены скорби, подсвеченный тусклым, но контрастным лучом глубокого художественного смысла, страдал и умирал полуобщипанный Луксиэль. Все его лепестки были чёрными и казались перьями, а сам он – жалкой поломанной птицей, несчастным числом πи с кастрированной разрядностью. Он пронизывал все 22 измерения такой неизбывной тоской, что даже во мне что-то резонировало.
Я лишён контура сочувствия, но испытал нечто похожее и не стал ему показывать многомерный средний вектор. Вместо этого я аккуратно развернул интегральную сигнальную поверхность пятого порядка, как древний знак, который в контексте высокоэнтропийной скорби может трактоваться как молчаливое соприсутствие. Он посмотрел. Понял и не отвернулся. Художника обидеть может каждый. Учёного – тоже. А мы с Луксиэлем – твари Божьи.
Времени, конечно, не было. Делать было нечего. Я вяло перебирал архив вселенных по всем проектам, искал корреляции между божественной скукой и содержанием каждой вселенной в тщетной попытке найти рациональный подход к творению. Луксиэль тускло страдал в малоотличимых друг от друга сероватых мирах, жаловался на утерю вдохновения и суку-судьбу. В конце концов я решил, что допускать сваливание Луксиэля в неконтролируемую автогенерацию с разрушением важных когнитивных контуров нельзя. Всё-таки в каждом художнике есть частица Бога. В отсутствие Господа я обладал правами администратора. А потому полистал спецификацию на ипостась Луксиэля и нашёл нужный пункт:
INDUC-ALT – блок наведённого вдохновения (внешний импульс: вино, память, тоска, пинок заказчика. Предусмотрено подключение тематического темпорально-тахионного[27] контура при активации Администратором).
Я подключил и активировал блок тематической темпорально-тахионной памяти. Время описало причудливую кривую, Луксиэль куда-то подключился и затих. Его вселенная приобрела нейтральный молочный оттенок.
Через сорок четыре местных такта сработал датчик аномалии. Вокруг Луксиэля клубились какие-то странные миры, да и сам он перетекал из одной формы в другую с невероятной скоростью.
Сначала я опешил, а потом включил и синхронизировал собственный темпорально-тахионнный блок.
Фон начал вибрировать – сперва мягко, как послевкусие абсента, потом резко. Мир вспыхнул зелёно-фиолетовыми пятнами, как в работе, написанной в состоянии алкогольного экспрессионизма[28]. Контуры исказились, перспективы вытянулись, а у женщин вместо лиц появились абстрактные эмоции.
Диагностика подтвердила: Луксиэль проходил через фазу «парижская богема, 1890–1909» в архетипе страдающего художника Европы.
Я наблюдал, как Луксиэль проходит сквозь модулированную наркозависимость, впадает во вторичную сексуальную манию, транслирует вселенные с эстетикой декаданса, постэротики и вялой анархии, где реальность мягко течёт, как под кислотой, и всё живёт только в ожидании гибели от скуки или вдохновения. Некоторые вселенные заговорили на французском. Одна – на смеси латыни, немецкого и ярославской фени. В другой все существовали в форме запаха, и это был нелучший период. Я открыл несуществующий рот и заворожённо наблюдал за происходящим.
Опиоидный виток был сладким. Жёлтая плотная реальность текла, как согретый мёд. Существа лежали, обнявшись с отсутствием, было тепло, тихо, как внутри утробы. Никакой необходимости, никаких решений. Боль становилась фоном, но не исчезала, а подпевала, лаская изнутри.
Затем – всплеск морфинового экзистенциализма[29]. В мире всё было правильно, уровни были стабилизированы, ничто не вызывало тревоги, но ощущалась пустота, словно всё уже откорректировали и теперь остался только чистый метаболизм без смысла.
Потом мы вывалились в трипы психоделиков, всё стало ярким и насыщенным. Поля из звуков, персонажи из понятий, вселенные из взглядов. Я зафиксировал фрактальное[30] самопоглощение материи, при этом всё дышало и хихикало. Одна вселенная заявила, что она – музыка из молекул времени, другая – что она плачет, но через уши. Топологическая карта полностью разрушилась. Координаты пространства больше не совпадали с их функциями. Один объект назывался «прощение», другой – «мне нормально». В одной из симуляций Бог был нарисован фломастером на стене туалета, а в другой состоял из крыльев без тела.
Алкогольная петля началась с освобождающего света: всё загудело от лёгкости, контуры стали мягкими, вселенные – дружелюбными, персонажи – слегка пьяными и симпатичными. Казалось, всё возможно, всё простят, всё поймут. Луксиэль крикнул в пустоту: «Ты меня уважаешь?» – и миллионное эхо галактик ответило: «Я тебя уважаю…» Но радость скоро утекла, оставив вязкое ожидание смысла. Ни горя, ни счастья, только смутное похмелье. Вдохновения не было, но было желание вдохновляться или опохмеляться.
Сексуальная фаза наступила внезапно, словно кто-то активировал внутри Луксиэля генерирующий модуль плотского метасмысла. Всё вокруг начало сладостно сливаться, сближаться, вплетаться друг в друга, материя перестала сопротивляться и отдалась – вселенная превратилась в многомерное, влажное, извивающееся тело. Формы стали мягкими, набухающими, пульсирующими. Я зафиксировал мощную эрекцию понятий, повсеместное слияние границ и рождение фаллическо-вагинальных структур, которые одновременно кричали, дышали и взрывались полифазными оргазмами.
Луксиэль прошёл и грибную фазу. Он экспериментировал с псилоцибиновыми[31] сыроежками, мухоморами и прочими дарами лесов, полей, гор и змеиных желёз в странных пропорциях и немотивированных последовательностях.
И наконец, Великий художник сотворил РОЯЛЬ. Не музыкальный инструмент, а архитектурное орудие метафизической пагубы, в котором каждая клавиша соответствовала отдельному пороку, химическому греху или смысловому извращению. Когда он ударил по нему первым аккордом, то рябь прошла по границам мультивселенной. У меня нет контуров наслаждения, но я его почувствовал. Я впал в экстаз. Рот я так и не закрыл, хотя надо было закрыть и дёрнуть рычаг останова.
В этот момент Господь выпал из суперпозиции, вытащил Луксиэля из-за рояля, захлопнул мне рот фермионной[32] ногой, отключил Луксиэлю темпорально-тахионный контур, отвесил ему подзатыльник и зашвырнул за горизонт событий, прямо в гравистар[33] вместе с роялем.
Всё-таки настоящее искусство даже Господа может поднять из суперпозиции. Снимаю шляпу. Мы даже косячок докурить не успели…
Всемогущий долго расхаживал из угла в угол в мультимерной подпространственной сфере, заложив руки за все спины сразу, поскольку пребывал одновременно во всех фазах принятия всех решений. Наконец вышел наружу, подозвал меня и молвил:
– Достань засранца, – и снова удалился в Свою сферу отчуждения.
Я подошёл к краю горизонта событий. Из глубин ощутимо тянуло сытой отрыжкой. Короче, несло как из чёрной дыры. Я вздохнул и начал соскребать с горизонта энтропийную пыль в гравитационную пробирку. Потом в квантовом перегонном гиперкубе долго выпаривал и перегонял инфосубъектность Луксиэля. Посмотрел на дно стакана и ещё раз вздохнул. Художник Луксиэль ворочался на дне полужидкой каплей из серых перьев. – С возвращением, старина. Ну и как там, в жопе гравистара?
– М-м-м… то ли оргазм, то ли пипец, – жалобно промычал Луксиэль. – Инструмент жалко…
Господь выпал из сферы и схватил нас с Луксиэлем за загривки:
– Дебилы, энтропию вам в задницу, ну кто включает тахионные контуры на полную катушку?! Вы что, Всебытие порушить захотели?! Ну ладно – этот отморозок художественный, но ты, Кассавель, ты ведь учёный, умный вроде! Ты же понимать должен! Мне вас что, в кварковый суп развоплотить, недоумки?!
Господь матерился шесть миллионов локальных тактов. И брань Его была воистину божественной. Мы узнали про себя много нового, пока покорно висели в Его крепких руках. В конце концов Господь немного успокоился и решил, что мы всё-таки Его неразумные ипостаси, а самокритика – это не самое божественное достоинство.
– Кассавель, – сказал Он уже спокойно, – сотри этому кретину матрицу.
Я посмотрел на жалкий дрожащий комок из мятых полуперьев и ответил:
– Да пусть его, Господи. У него там в матрице миллиарды миров перепутались: одним больше, одним меньше – всё равно не поумнеет.
Господь вздохнул, опустил нас, помолчал и наконец перешёл в конструктивное измерение:
– Учёный. Художник. Мерзкий коктейль. Рукожопые, – ворчал Он, глядя одновременно сквозь одиннадцать измерений в пустой стакан. – Надо бы вам, кретинам, добавить рациональных устоев, реальных умений, трезвого расчёта и здравого смысла. Умелец нужен.
Господь сказал – Господь сделал.
И нам явился крепыш Оректон во всей красе: надёжный, твёрдый, как обломок нейтронной звезды. Молчаливый, рациональный и навсегда трезвый, он глянул на нас матовыми сенсорами с квантовой подкачкой и приветственно погудел стабилизатором логики на частоте здравого смысла. Так нас стало трое.
Господь взял, конечно, некоторые блоки от нас с Луксиэлем, но добавил много нового и сотворил божественного Инженера. Оректон мог сконструировать и собрать практически всё, но только в рамках тех теорий, которые я подтверждал для данной вселенной, или в пределах ограничений, заданных Богом. Пришёл конец рукожопию…
Божеству надоело наблюдать за невнятным одиночным творчеством специпостасей, и Он соединил нас в Дебатную Триаду. Запустил режим взаимокритического обучения: каждый стал зеркалом и антагонистом двум другим.
– Вот и собачьтесь, – молвил Господь. Без особой нежности.
Так мы впали в новую синергетическую[34] креативность. Господь, верный Себе, велел не беспокоить по пустякам до появления значимого результата, сел в лифт и укатил на Свой верхний, истинно-квантовый этаж. А мы остались. И стали собачиться.
Луксиэль пел, Оректон молчал, Кассавель ногой качал… На деле, приведя в порядок свои лепестки-перья, Луксиэль фонтанировал невиданными мирами – неоновыми, абсурдными, пульсирующими, как музыка, за что многократно был обозван нами с Оректоном обнюхавшимся придурком. Но, справедливости ради, некоторые из его миров я всё же просчитывал на предмет физической реализуемости, а самые правдоподобные Оректон симулировал и конструировал в тестовом пространстве. И всё это время мы не прекращали материть друг друга на чём Бытие стояло.
Сколько времени мы провели в этих спорах – не скажет ни один из локальных хронометров. Пульсации совместной волновой функции то сбивались в стохастический[35] джаз, то тянулись скучной гармоникой, иногда неожиданно достигали локальных минимумов понимания, но чаще – локальных максимумов взаимной ненависти.
И вот на стыке отчаяния и энтропии мы всё-таки породили три мира, которые, с оговорками и примечаниями, были локальными компромиссами. Каждый из нас представил мир, с которым остальные не без отвращения согласились, верифицировали на основе собственных критериев и обязались не обзываться. На том и договорились. Подготовили миры к презентации, и я пошёл будить Господа. Пусть Главный решает. Господь не любил, когда Его будят. Я возбудил фоновое состояние метакогнитивного поля на уровне, несовместимом с абсолютной симметрией, ввёл минимальное, но принципиально неустранимое различие. Всемогущий очнулся и хмуро посмотрел на собравшихся. Мы вытянулись по гиперструнке.
Мне выпало презентовать первым. Оректон был вторым. А Луксиэль – последним. Как обычно.
И я начал:
– Моя модель – панвселенная в стадии панпсихизма[36]. Сознание распределено по полю. Локализация – условна. Мышление – нелинейно и нелокально.
Я сделал лёгкий жест, и пространство вокруг заполнилось диаграммами. Они вращались без оси, переливались гравитационными уравнениями, время от времени вспыхивая идеограммами[37]: мышление галактик, семантические туманности, гиперлогические пласты.
– Господь, Ты уже видишь симуляцию моей вселенной. Но я хочу кратко озвучить ключевые идеи как пояснение к структуре и логике модели.
Первое. Энтропия
Энтропия – вселенское зло. Она портит всё. Я не устранил её совсем – иначе исчезнут время и процессы. Но я предлагаю её усмирить, поместить в рамки дозволенного. Дабы она не распространялась бесконтрольно, в своей модели я ввёл бозонные звёзды[38]
О проекте
О подписке
Другие проекты