Глава 5

ГЛАВА 5: «БУНТ ЯИЦ»

Вентиляционная шахта пахла, как просроченный консервный завод, скрещённый с хирургическим отделением скотобойни. Сладковатый запах гниющей органики, едкий химический дух формальдегида и… жареного мяса. Доносился снизу, из-под решётки.

Я полз вверх, цепляясь когтями за шершавые, липкие от испарений стенки. Мысли путались. Вспышка прошлого — я, зелёный туман, предательство — горела в черепной коробке тлеющим углём. А ещё этот кивок термита-изгоя. Зачем? Что за игра? В голове Клещера стояла тишина, напряжённая, будто он обдумывал тот же вопрос.

«Не раскапывай, — наконец проскрежетал он. — Иногда уроды помогают другим уродам просто потому, что узнают в них себя. Ты для него — как живое доказательство: можно быть заражённым индивидуальностью и не сдохнуть сразу. Его личный лучик надежды в этом ебучем коллективном аду. Трогательно, блядь, до слёз.»

— А куда он меня направил? — мысленно спросил я, чувствуя, как под хитином ползают грибные нити.

«Наверх. К выходу. Через… детский сад.»

— Детский… что?

В этот момент снизу донёсся звук. Не мерный гул термитника. Не скрежет. Это был… визг. Высокий, пронзительный, полный не боли, а чистой, неконтролируемой ярости. И ещё — хлюпающие, чавкающие звуки. Знакомые. Звуки поедания.

Я замер, прижался к стене. Мои антенны, одна — с проросшим в неё мицелием, уловили феромоны. Их было несколько. Молодых. Острых. Безумных. Голод, смешанный с ненавистью не к врагу, а друг к другу. И страх. Дикий, животный страх, но не перед хищником. Перед… собой.

«Любопытно, — прошептал Клещер. — Спускайся. Аккуратно.»

— Ты только что говорил «наверх»!

«Планы меняются. Там, внизу, происходит что-то веселее, чем побег. Что-то… эволюционно ценное.»

Не дав мне возражений, он впрыснул в нервный узел лёгкую, возбуждающую дозу — смесь любопытства и агрессии. Я зашипел от неожиданности, но пополз вниз. К решётке. К визгу.

Заглянул.

Камера внизу была просторной, влажной и тёплой. Инкубатор. Повсюду лежали яйца и коконы, многие — разорванные изнутри. И по полу, облизанному биолюминесцентной слизью, носились они.

Личинки. Но какие.

Они были размером уже почти с рабочего термита, но не слепые и не белые. Их тела, мягкие и сегментированные, переливались ядовито-розовым и сиреневым. На головах — не зачатки антенн, а щупальца, усеянные хитиновыми шипами. Рты — не для приёма пережёванной пищи, а пасти с рядами острых, игольчатых зубов. Они грызли друг друга.

Я наблюдал, заворожённый ужасом. Одна личинка, покрупнее, вцепилась в бок другой и отрывала кусок жира и мышц. Вторая визжала, билась, но вместо того чтобы бежать, разворачивалась и вгрызалась в нападавшего. Третья, с особенно длинными щупальцами, обвила двоих дерущихся и принялась тащить к себе, явно намереваясь присоединиться к пиршеству. Каннибализм. Беспорядочный, жестокий, без намёка на инстинкт сохранения вида.

«Личинки-мутанты, — констатировал Клещер с профессиональным интересом патологоанатома. — Сбой матрицы. Королева-то, я смотрю, тоже подсела на местные… добавки. Её яйца заразились чем-то извне. Или внутри. Получились такие милые психи. Жрут друг друга. Какая дружная семья!»

— Они же уничтожат колонию изнутри, — мысленно заметил я.

«Ну и хуй с ней, с колонией. Но посмотри на них внимательнее. Видишь закономерность?»

Я присмотрелся. Хаос был не полным. Более крупные и агрессивные личинки явно доминировали. Они не просто ели — они поглощали слабейших. И после каждого съеденного куска их мутации становились выраженнее: щупальца длиннее, зубы острее, окраска ярче. Это была ускоренная, злокачественная эволюция. Прямо на глазах.

«Естественный отбор в миниатюре, — восхищённо сказал Клещер. — Только вместо тысяч лет — минуты. Выживает самый прожорливый урод. Представляешь, что получится в итоге, если дать им сожрать весь инкубатор? Один большой, ебучий термит-франкенштейн с сотней ртов и комплексом бога. Надо с этим что-то делать.»

— Уничтожить? — мысленно спросил я, уже чувствуя знакомое шевеление голода при виде обилия сочного, пусть и мутировавшего, мяса.

«Слишком просто. И неинформативно. Нет… давай сделаем эксперимент. У тебя есть зачатки контроля через феромоны, да? Попробуй не подавить их, а… направить.»

— Направить? Куда?

«Ну, например, на ту здоровенную тварь в углу, что только что сожрала трёх сестричек. Сделай так, чтобы остальные увидели в ней не конкурента, а… главную угрозу. Объект коллективной ненависти. Собери их безумную ярость в один кулак и бей.»

Это было безумием. У меня был [КОНТРОЛЬ: 1]. Единица! Я едва мог не кричать от боли, а тут — управлять толпой каннибалов?

«Либо попробуешь, либо мы сидим здесь, пока они не доедят друг друга и не решат поискать десерт повыше. У них нюх, я чувствую, уже на тебя работает.»

Действительно, одна из личинк, оторвавшись от кровавой возни, подняла свою уродливую голову со щупальцами и потянула носовые ямки (или что это у них было) в мою сторону. Её крошечные чёрные глазки-бусинки сверкнули новым, заинтересованным блеском.

«Действуй, засранец! Сосредоточься на их феромонах ярости. Не пытайся их заглушить. Представь, что ты — дирижёр. А они — ебучий оркестр психов. Дай им общего врага!»

Я закрыл фасеточные глаза (что было странным ощущением) и попытался сконцентрироваться. Не на зрении. На запахах. На той дикой, юной, необузданной химической ярости, что висела в воздухе. Я представлял её как бурлящий, красный туман. А потом — попытался сгустить часть этого тумана, направить его… туда. К крупнейшей личинке, царящей в углу над грудой объедков.

У меня не было своего «феромона направленной ненависти». Но я мог… имитировать. Испустить свой собственный, слабый сигнал паники и угрозы, но «приправить» его химическим отпечатком той самой альфа-личинки. Сделать вид, что эта угроза исходит от неё.

Пот залил… что там у меня было под хитином. Напряжение было чудовищным. Грибница внутри меня зашевелилась, будто впитывая усилие.