Глава 4

ГЛАВА 4: «ПОДКЛЮЧЕНИЕ К ТЕРМИТУ»

Земля под ногами дыбилась, как кожа над гнойником. Каждый удар снизу отдавался в моих новых, заражённых грибком костях странной, резонирующей болью. Скребущий звук стал громче, яснее – то был не просто скрежет когтей. То было разрушение. Что-то методично, без ярости, без спешки, дробило каменную породу, чтобы добраться до нас. До мяса.

Стражи забыли про меня. Их феромоны тревоги густели, становясь почти осязаемыми. Они строились в оборонительный полукруг перед вздувающимся полом, их мандибулы щёлкали в унисон. Но в их позах не было безумия амазонок. Был холодный, отточенный расчёт. Они знали этого врага.

«Долготарот, – прошипел Клещер, и в его голосе сквозило нечто вроде профессионального интереса. – Землеройный червь-мутант. Размером с автобус. Мозгов – с горошину. Аппетита – на всю планету. Он не охотится. Он просто… пожирает путь. И сейчас его путь лежит через наш уютный подвал.»

– Что делать? – мысленно выдавил я, чувствуя, как под хитином бегают мурашки от грибницы.

«Что? Бежать, конечно, кретин! Твои новые друзья-охранники сейчас станут первым слоем начинки в этом живом сэндвиче!»

Бежать. Куда? Туннель, откуда я приполз, теперь кишел амазонками. Остался только один путь – дальше, вглубь комплекса, мимо пульсирующего гриба и ямы с прокисшим мёдом. Туда, куда стражи не пускали чужаков.

Ещё один удар. Пол треснул. Из трещины брызнула струя едкой, желтоватой жидкости. От неё пополз пар и запах желудочного сока, смешанного с серой.

Стражи атаковали. Не как с мной – все вместе, синхронно. Они впились мандибулами в пол вокруг трещины, пытаясь… зашить её? Удержать? Безумие.

Я развернулся и рванул прочь, к дальней стене камеры, где угадывался ещё один, более широкий проход. Мои ноги, теперь напичканные грибным мицелием, работали чётко, мощно, но с противной, чужой плавностью. Каждый шаг отдавался эхом в костях.

«Быстрее, адище! Он уже чувствует вибрацию! Чувствует жирную, сочную вибрацию шестиножного обеда!»

Я влетел в проход. Он вёл вниз. Круто, спирально вниз. Стены здесь были не земляные, а отполированные, будто покрытые слюной и смолой. И пахло иначе. Не гнилью и мёдом. Пахло деревом. Старым, влажным, переваренным. И ещё чем-то… острым, химическим. Формалином? Ацетоном?

Скребущий звук и глухие удары остались позади, приглушённые толщиной породы. Но новая опасность витала в воздухе. Буквально.

Мои антенны, одна – сломанная и прошитая грибницей, другая – целая, уловили новый феромонный фон. Сложный, многослойный. Он не был агрессивным. Он был… деловым. И всепроникающим. Как запах гигантского конвейера.

Проход вывел на галерею. Я замер.

Это был не муравейник. Это был мегаполис.

Пещера огромного размера уходила в темноту вверх и вбок. И вся она была изъедена, переработана, превращена в архитектурное чудо из пережёванной древесины, глины и собственных экскрементов. Башни, арки, мосты, висячие сады из плесени и грибов-симбиотов. Воздух гудел от жизни – тихой, сосредоточенной, несуетливой. И повсюду ползали они.

Термиты.

Их были тысячи. Десятки тысяч. Они сновали по стенам, потолку, мостам, не сталкиваясь, не суетясь. Каждый знал свою работу. Одни несли куски древесины, другие – капли воды, третьи – личинок. Солдаты с огромными, головастыми мандибулами стояли на перекрёстках, неподвижные, как статуи. Рабочие, слепые и почти белые, лепили новые стены, выдавливая из себя липкий строительный секрет.

Это был идеальный улей. Абсолютный коллектив. И меня от него тошнило.

«О, – протянул Клещер с ноткой почти эстетического удовольствия. – Цивилизация. Порядок. Преданность. Никакого «я». Только «мы». И одно общее «ОНА». Чувствуешь?»

Я чувствовал. Феромонный фон здесь был настолько густым, что его можно было резать. И в его основе, как тяжёлый, сладкий удар в низ живота, пульсировал один-единственный сигнал. ЛЮБОВЬ. Слепая, абсолютная, химическая любовь к Королеве. Источнику. Смыслу. Он висел в воздухе, как опиум, одурманивая, приказывая обожать, служить, умирать.

И у меня в груди, рядом с тем местом, где когда-то было сердце, что-то ёкнуло. Не в хорошем смысле. Как спазм. Как приступ клаустрофобии в самом центре собственного тела.

«Термиты, – скрипел Клещер. – Преданные, как пёсики. Только пёсики хотя бы иногда бывают не в настроении. А эти… эти просто сосуды. Сосуды для любви к мамочке. Меня тошнит от их верности. И, кажется, тебя тоже.»

Действительно, меня выворачивало. Чужая, всеобъемлющая любовь давила на моё собственное, уродливое, но личное нутро. На остатки Алексея Волкова, который ненавидел командиров, сомневался в приказах и мечтал только о том, чтобы выжить и, может быть, когда-нибудь забыться.

Я попятился, но было поздно.

Два термита-солдата, стоявшие у входа в галерею, развернули свои головастые, похожие на клещи, мандибулы в мою сторону. Они не напали. Они изучили. Их слепые, или почти слепые, головы покачивались, улавливая мой запах. Запах муравья-каледонца, заражённого грибком, пропитанного кровью, страхом и дикой, неколлективной яростью.

Их феромоны изменились. Появилась нота… любопытства? Нет, скорее, отчётливого, рабочего интереса. Чужак. Повреждён. Может быть полезен. Или опасен. Нужна инспекция.

Они пошли ко мне. Не спеша. Их бронированные тела поскрипывали.

«Не дергайся, – быстро сказал Клещер. – Они не будут кусать первыми. Они попробуют… понять. Попробуют подключиться.»

– Подключиться? К чему?

«К общему разуму, идиот! К их сети! Они хотят просканировать тебя, как USB-флешку с вирусом. Не давай – твой мозг не выдержит такого количества «дружелюбия». Он лопнет, как перезрелый помидор.»

Я замер, готовясь к бою. Но они подошли вплотную и… обступили. Один встал спереди, другой сзади. Их антенны, тонкие и чуткие, протянулись ко мне, коснулись моего хитина. Не для удара. Для контакта.

И мир рухнул.

Это не было видением, как у гриба. Это был поток. Река сырых, нефильтрованных данных, чувств, побуждений. Я не видел её глазами – я стал ею.

Голод. Не мой. Их. Общий. Голод колонии. Необходимость целлюлозы, азота, воды. Чёткий, ясный, как математическая формула.

Боль. Где-то далеко, на нижних ярусах, рабочего раздавило обрушившейся балкой. Боль острая, яркая – и тут же растворённая в общем фоне, как капля чернил в океане. Важен не индивид. Важен ущерб конструкции. Нужны рабочие для починки.

Любовь. Любовь к ОНА. Она тёплая. Она огромная. Она болит от яиц. Она даёт смысл. Мы все – её дети. Мы все – её инструменты. Мы счастливы служить. Мы счастливы умирать. Мы…

МЫ. МЫ. МЫ.

Это «МЫ» обрушилось на моё «Я» с весом гигантского пресса. Оно давило, стирало границы. Воспоминания Алексея – зелёный туман, сирены, страх – поплыли, растворились в могучем, безличном потоке жизни улья. Я начал забывать, кто я. Я начал становиться… частью.

«НЕТ! – закричал внутри Клещер, и его голос пробился сквозь всеобщий гул как нож. – Это не твоя стая, уёбок! Ты не скот! Ты – хищник! Вспомни! Вспомни хруст! Вспомни вкус железы! Вспомни СВОЙ голод!»

Термиты рядом со мной вздрогнули. Их поток данных дрогнул. В их совершенную, отлаженную сеть ворвалось что-то чужеродное. Грязное. Индивидуальное. Мой собственный, уродливый страх смешался с их любовью, моя ярость – с их покоем.

Солдат передо мной издал короткую, высокочастотную вибрацию – сигнал сбоя. Его мандибулы сомкнулись, но не для атаки. В замешательстве.

Я воспользовался этим. Не физически. Я собрал все свои ошмётки, всю свою боль, весь свой цинизм и пинком – не ноги, а воли – вышвырнул их обратно в общий канал.

Вместо любви к Королеве – образ окровавленных челюстей.

Вместо готовности служить – жгучее желание сожрать того, кто стоит рядом.

Вместо покоя – панический, животный ужас одиночки в толпе.

Термиты отшатнулись, как от удара током. Их синхронность нарушилась. Солдат сзади беспорядочно задвигал лапками. Их феромоны, до этого идеально гармоничные, заиграли диссонансом. Сбой. Вирус эгоизма.

«Ха! – захохотал Клещер. – Видишь? Они любят Королеву. А ты любишь только себя. Ну, и меня, иногда, по праздникам. Вот и вся разница между тобой и насекомым. Они – система. Ты – ошибка в системе. И ошибки, знаешь ли, иногда заразительны.»

Но «система» не собиралась терпеть сбой. С галереи, с мостов, из туннелей – повсюду головы термитов повернулись в нашу сторону. Сотни, тысячи слепых лиц, улавливающих дисгармонию. Феромонный приказ пронзил воздух, жёсткий и неоспоримый: ИЗОЛИРОВАТЬ. ИЗУЧИТЬ. ЛИКВИДИРОВАТЬ УГРОЗУ ЦЕЛОСТНОСТИ.

Это уже не было любопытством. Это был приговор.

«Вот и всё, потанцевали, – сказал Клещер. – Теперь беги. Беги, пока они не блокировали все выходы своим липким, дружным телом.»

Я рванул вдоль галереи, не разбирая пути. Сзади поднялся ровный, негромкий гул – не крики, а mobilisation. Термиты не бежали за мной толпой. Они перестраивали логистику. Солдаты двинулись, чтобы отрезать. Рабочие начали спешно возводить баррикаду из строительной массы впереди.

Я свернул в случайный боковой туннел, потом в ещё один. Лабиринт из пережёванной древесины сжимался вокруг меня. Запах формалина стал невыносимым. И впереди, в конце узкого коридора, светился мягкий, зеленоватый свет.

Я вывалился в маленькую, круглую камеру. И снова замер.

Здесь не было термитов. В центре комнаты, на подобии пьедестала из спрессованной трухи, лежало ОНО. Яйцо? Кокон? Он был размером с мою новую грудь, полупрозрачный, и сквозь его стенки пульсировало что-то живое. Но не личинка. Слишком сложная форма. Слишком… знакомый контур.

Это был мозг. Увеличенный, гипертрофированный, опутанный сетью синих, биолюминесцентных жилок. Термитный «узел связи». Пси-реле. Через него проходили и усиливались все сигналы колонии. Он тихо гудел, и этот гул входил в резонанс с грибницей внутри меня, заставляя её болезненно сокращаться.

И тут из тени за «мозгом» выполз ещё один термит. Не солдат и не рабочий. Он был меньше, темнее, и его антенны… его антенны светились тем же зловещим зелёным. Он смотрел на меня. И я понял – он ждал.

«Ну что, засранец, – тихо произнёс Клещер. – Хочешь сломать их систему? Вот её сердце. Вернее, один из ганглиев. Разнеси его к хуям. Или…» Он помолчал. «Или попробуй сделать то, что у тебя почти получилось. Взорвать изнутри. Заразить их своей индивидуальной, ебаной гнилью. Рискнёшь?»

Сзади, в туннеле, уже слышался ровный, приближающийся скрежет хитиновых лапок. Отряда солдат. Много.

У меня не было выбора. Я подошёл к пульсирующему «мозгу». Термит-хранитель не двинулся с места, лишь его антенны вспыхнули ярче. Он не защищал. Он наблюдал.

Я поднял коготь. Чтобы ударить. Чтобы раздавить эту мерзкую, коллективную тварь.

И в этот момент зелёный свет из мозга ударил мне прямо в «лицо». Не луч. Волну.

Вспышка памяти.

Не из термитов. Из меня. Ярче, чётче, болезненней, чем когда-либо.

Я стою на коленях. Не в муравейнике. В ангаре. Высокий, залитый люминесцентным светом. На мне – защитный костюм, но шлем снят. Воздух обжигает лёгкие химической горечью. Передо мной – цистерна. На цистерне – шеврон: стилизованная хризантема. И трещина. Из трещины сочится тот самый зелёный туман. Он стелется по полу, тяжёлый, живой.

Рядом лежит наводчик, Петрович. Его лицо… его лицо покрыто цветущими, жёлтыми плесневыми пятнами. Он смотрит на меня пустыми глазами и шепчет: «Лёш… прости… не удержал… клапан…»

Я смотрю на свои руки. На перчатках – брызги зелёной жижи. Я почёсывал шею. Я занёс заразу на себя. Я…

Голос в рации, искажённый паникой: «Волков! Сержант! Что там, чёрт возьми, происходит? Доложите!»

Я смотрю на трещину. На туман. На Петровича. И принимаю решение. Не героическое. Трусливое. Я выбегаю из ангара. За мной тянется шлейф зелёного дыма. Я бегу по коридорам базы «Рассвет», и по моим следам расцветает ад.

Я не жертва. Я – причина. Первый звон. Нулевой пациент.

Я – соучастник.

Воспоминание отступило, оставив во рту вкус пепла и лжи. Я стоял, дрожа всем телом, над пульсирующим термитным мозгом. Коготь был всё ещё занесён.

А потом термит-хранитель, тот, что сидел в тени, медленно, почти по-человечески, кивнул. Его зелёные антенны мигнули. И в мой разум, всё ещё растревоженный вспышкой прошлого, влилась не волна коллективного сознания, а один-единственный, чёткий пакет.

Изображение: Карта. Схема термитника. И на ней – один путь, помеченный как «наружу». Путь, ведущий вверх, мимо камеры Королевы, через вентиляционные шахты, к поверхности.

И чувство: не дружбы. Не сострадания. Понимания. Он понял мою боль. Моё одиночество. И он, единственный из всей колонии, осознавал, что иногда система должна быть взломана. Иногда угроза должна уйти.

Он помогал мне. Предавая свою Королеву. Свою суть.

Шок от этого осознания был сильнее любой атаки.

«Охуеть, – прошептал Клещер, и в его скрипучем голосе звучало неподдельное изумление. – Индивидуальность. Мятеж. В самом сердце коллектива. Ты заразил его, уёбок. Всего на несколько секунд. Но этого хватило.»

Сзади уже были слышны первые щелчки мандибул солдат в коридоре.

Я бросил последний взгляд на пульсирующий мозг, на кивающего мне термита-изгоя. И рванул в узкую, почти незаметную щель в стене, которую он мне показал. Щель вела в трубу, которая тянулась вверх. В трубе пахло свежим, опасным, свободным воздухом.

Я пополз, слушая, как сзади, в камере с мозгом, раздаётся не яростный бой, а странный, высокочастотный визг – сигнал тотальной, непонятной для колонии измены.