Глава 2: Жестокий жених

Лорд Малкольм де Вер прибыл в Эштон не в назначенный день, а неделей раньше.

Это был не визит, а вторжение. Его появлению не предшествовали гонцы. Однажды на рассвете дозорный на башне трубил в рог, его крик полный не столько тревоги, сколько недоумения: «Знамя де Вера! У ворот!» Замок, ещё сонный, вздрогнул и засуетился, как муравейник, в который ткнули палкой.

Элинор, выбежавшая в галерею над внутренним двором, застыла от холодного ужаса. Вниз, под сводчатыми воротами, вливался поток черного и золотого. Не свадебный кортеж, а военный отряд. Десятки тяжеловооруженных всадников в латных нагрудниках поверх ливрей, их доспехи и конская сбруя приглушённо лязгали, нарушая утреннюю тишину. Они двигались с отлаженной, безмолвной жестокостью, занимая двор, оттесняя растерянных слуг Эштона к стенам. В воздухе повис запах пота, металла, дорожной пыли и непоколебимой, ледяной власти.

И в центре этого стального муравейника был он.

Лорд Малкольм де Вер восседал на исполинском вороном жеребце, который, казалось, делил с хозяином его мрачное высокомерие. Сам лорд был высок и широк в кости, но не грузен – его фигура источала сжатую, как стальная пружина, силу. Волосы, тёмные с проседью, были коротко острижены, открывая высокий, холодный лоб и резкие черты лица. Лицо это не было безобразным, но оно отталкивало. Оно напоминало утёс, выветренный не дождями, а жестокими решениями. Глубокие складки по сторонам рта, прямой, тонкий нос, и глаза. Светло-серые, как зимнее небо перед бураном. Они бегло, без интереса скользнули по башням, по крышам, по слугам, оценивая не красоту, а обороноспособность и признаки слабости.

Отец Элинор, лорд Эштон, уже стоял на ступенях главного входа, бледный, в накинутом наскоро плаще. Он пытался придать себе вид достоинства, но суетливые движения его рук выдавали страх.

Лорд де Вер, не спеша, спустился с коня. Его движения были плавными, экономичными, без единого лишнего жеста. Он не бросил поводья конюху – тот сам подскочил и выхватил их, склонив голову почти до земли. Малкольм прошёл несколько шагов по двору, его тяжёлые сапоги глухо стучали по камню. Он не поклонился.

– Лорд Эштон, – его голос был низким, ровным, лишённым интонации. Он резал утренний воздух, как тупой нож. – Вы не ждали меня так скоро.

Это не было вопросом. Это был укор и демонстрация власти: я делаю что хочу, и ваши планы меня не касаются.

– Лорд де Вер, вы… оказываете нам неожиданную честь, – запинаясь, начал отец. – Войдите, прошу. Вас ждут покои…

– Покоями займёмся потом, – отрезал де Вер, проходя мимо него, как мимо слуги. Его взгляд наконец остановился на галерее, на Элинор. Холодные серые глаза встретились с её широко раскрытыми от ужаса и ярости. На его лице не дрогнул ни один мускул. Он изучал её. Долго и пристально, как бухгалтер изучает цифры в скрижали. Ни тени восхищения, ни любопытства. Только оценка.

– Вот и моя невеста, – произнёс он. Фраза прозвучала так, будто он говорил: «Вот и моя новая породистая собака».

Элинор почувствовала, как вся кровь отливает от лица, а затем приливает обратно жгучим стыдом и гневом. Она заставила себя опуститься в глубокий, безупречный реверанс, опустив глаза, чтобы скрыть ненависть, которая, как она чувствовала, пылала в её взгляде. Когда она поднялась, он уже стоял у подножия лестницы, ведущей на галерею.

– Подойди, – сказал он.

Это был приказ, отданный собаке или слуге. Не будущей жене. Не леди. Подойди.

Наступила мёртвая тишина. Даже его люди замерли. Отец на ступенях застыл с открытым ртом. Элинор почувствовала, как по её спине пробегают мурашки. Каждая клетка её тела кричала: «Беги!». Но побег был невозможен. Она сделала шаг. Потом ещё один. Её ноги были ватными. Она спускалась по лестнице, а он стоял внизу, наблюдая, как она приближается, как дичь сама идёт в силки.

Когда она остановилась в двух шагах от него, он протянул руку – не чтобы прикоснуться к её руке, а чтобы взять её за подбородок. Кожа его пальцев была жёсткой и холодной, как кожа ящерицы. Он приподнял её лицо, заставив смотреть прямо на себя. Его прикосновение было оскорблением, актом грубого присвоения.

– Нет, не красавица, – произнёс он задумчиво, как бы про себя, но достаточно громко, чтобы слышали все в первом ряду. – Но здоровье в лице есть. И дух. Вижу в глазах. Дух придётся укротить.

Он отпустил её подбородок, и на коже осталось ощущение ледяного ожога. Элинор стояла, не дыша, сжимая кулаки в складках платья, чтобы они не дрожали.

– Мой сэр Роджер писал, что подарок пришёлся тебе по вкусу, – продолжал он, его глаза скользнули к её шее. На ней не было ожерелья. Она не надела его ни разу. – Где же оно? Мой фамильные рубины не достойны твоей шеи?

– Они слишком ценны для повседневного ношения, милорд, – выдавила она, едва владея голосом. – Я берегу их для особого случая.

Он усмехнулся. Это было короткое, беззвучное движение губ, не тронувшее его глаз.

– Умение. Хорошо. Твой первый урок, девочка: то, что принадлежит мне, должно быть на виду. Носи его каждый день. Чтобы все видели, чья ты. С сегодняшнего дня.

Потом он повернулся к отцу, окончательно вычеркнув её из разговора.

– Я пробуду здесь три дня. Хочу осмотреть свои новые владения. Проверить книги управляющего. Увидеть, что именно я получаю в приданое за… дух, – он бросил на неё быстрый, колкий взгляд. – А теперь веди меня в зал. Дорога была долгой.

Он прошёл мимо, его плечо слегка задело её. От него пахло холодным железом, конским потом и чем-то ещё – камфорой и старой, затаённой злобой.

Элинор осталась стоять одна посреди двора, под испытующими взглядами его солдат и жалким, полным отчаяния взором отца. Прикосновение его пальцев пылало на её коже. Слова «чья ты» звенели в ушах, как погребальный колокол.

В тот вечер за ужином в большом зале он сидел во главе стола на месте её отца. Ожерелье, тяжёлое и ненавистное, давило на её ключицы, как ошейник. Лорд де Вер почти не разговаривал, лишь задавал отцу короткие, острые вопросы о доходах, урожаях, долгах. Он ел мало, пил ещё меньше, его светлые глаза постоянно были в движении, отмечая каждую деталь: потёртый гобелен, скромную сервировку, испуганные лица слуг.

Он не обращал на неё внимания, и в этом было самое страшное. Она была для него вещью, уже внесённой в опись. Её присутствие требовалось лишь как демонстрация факта.

Перед тем как удалиться, он наконец обратился к ней напрямую.

– Завтра после мессы ты пройдёшь со мной по конюшням и амбарам. Ты должна знать, что значит содержать дом, который скоро станет твоим. Если, конечно, твой дух, – он снова произнёс это слово с лёгким презрением, – позволяет интересоваться столь приземлёнными делами.

Когда он ушёл, в зале воцарилась гнетущая тишина. Отец не смотрел на неё. Элинор поднялась, и её шаги отдавались эхом в пустом каменном зале. Она шла к своим покоям, и с каждым шагом холодный ужас, сковывающий её с утра, медленно превращался в нечто иное. В твёрдую, острую, как лезвие, решимость.

Он увидел в её глазах дух. И он хотел его укротить. Что ж, пусть попробует. Она наденет его рубины, как доспехи. Она будет учиться. Она будет смотреть. И она запомнит каждое его слово, каждый взгляд, каждое проявление жестокости. Лорд Малкольм де Вер думал, что приобрёл покорную жену. Он даже представить не мог, что привёл в свой дом самого опасного врага – того, кто видел в его глазах не силу, а страх, который прячется за жестокостью, и кто уже поклялся в тени сада никогда не сдаваться. Первая встреча закончилась. Начиналась война.

Глава 3: Прощание с детством

Три дня, отведённые лордом де Вером на инспекцию, стали для Элинор мучительной отсрочкой перед падением в пропасть. Они прошли в странном, двойственном состоянии. Каждое утро она, одетая в самое скромное и не вызывающее платье, но с ненавистным ожерельем на шее, сопровождала жениха по её же родным владениям. Он молча слушал отчёты управляющего, тыкал тростью в мешки с зерном, оценивающе осматривал породистых кобылиц в конюшнях. Его вопросы были краткими и точными, как удары кинжала: «Почему урожай ржи ниже, чем два года назад?», «Эта пахотная земля лежит под паром? Сколько семей можно с неё прокормить?», «Кузнец стар. Есть ли у него ученик?». Он вникал в хозяйство Эштона с холодным, хищным интересом банкира, забирающего имущество за долги.

Элинор молчала, слушая. Она училась. Училась его безжалостной прагматичности. Но её сердце в эти часы разрывалось на части, потому что каждый сарай, каждое дерево, каждый поворот тропинки был для неё не экономической единицей, а живым воспоминанием.

Вот старая яблоня у стены кухонного сада, с кривой нижней веткой. На ней она, десятилетняя, отбила коленку, убегая от Годфри в игре в прятки. Он нашёл её, сидящую в траве и всхлипывающую, не над её ссадиной, а над порванным подолом нового платья. «Не плачь, – сказал он тогда, серьёзный не по годам. – Шрамы у воина – это история. А у платья… просто попроси Мод зашить. Это будет его шрам».

Вот заросшая тропка к ручью, где они ловили весной головастиков в жестяную кружку, к ужасу её няньки. Вот солнечное пятно на лугу, где мама учила её различать травы: чабрец, шалфей, мяту. Мамин голос, тёплый и мелодичный, теперь был лишь эхом в памяти, но это место хранило его отзвук.

А вот и та самая полуразрушенная башня в саду. Плющ теперь заплел её почти целиком. Она не посмела даже посмотреть в ту сторону в присутствии де Вера.

Отец избегал её. Он выглядел сломленным и постаревшим на десять лет за эти три дня. Стыд пожирал его изнутри. Встречались они только за обедом и ужином под ледяным взглядом лорда Малкольма, и разговоры вертелись вокруг погоды, цен на шерсть и расписания переезда в Вервейн.

Настала последняя ночь перед отъездом де Вера. Он удалился рано, забрав с собой все документы и отчёты. Замок, казалось, выдохнул – но это был выдох обречённого. Элинор не могла уснуть. Сбросив наконец тяжёлое ожерелье в тот самый чёрный ларец, она накинула тёмный плащ и выскользнула из своих покоев.

Она шла по спящему замку, как призрак. Кончиками пальцев провела по шершавому камню стены в Большом зале, где под высокими сводами когда-то кружилась в танце на своём первом балу. Зашла в полутемную часовню, где горела одна лампада перед старым распятием. Здесь она молилась о выздоровлении матери. Здесь не было дано ответа.

Она поднялась по узкой винтовой лестнице на самую высокую башню, откуда открывался вид на всё родовое поместье. Луна серебрила крыши домов в селении за стенами, луга, темную ленту леса на горизонте. Это была её земля. Земля, которую она должна была покинуть, чтобы никогда не вернуться хозяйкой. Воздух пах дымком и свободой – той самой, что завтра должна была закончиться.

Вдруг она услышала тихий шорох на лестнице. Сердце ёкнуло, узнав шаг ещё до того, как в свет луны в башенном проёме встала его фигура.

– Тебя не должно здесь быть, – прошептала она, не оборачиваясь.

– Меня не должно быть во многих места, – тихо ответил Годфри. – Но я здесь.

Он подошёл и встал рядом, тоже глядя на спящие земли. Они не смотрели друг на друга. Слишком опасно. Слишком больно.

– Он завтра уезжает? – спросил Годфри. Его голос был ровным, но в этой ровности таилась буря.

– Да. А через неделю уезжаем мы. Я, отец, свита… в Вервейн. – Она произнесла это слово, как приговор.

Наступило молчание. Потом он сказал, глядя в темноту:

– Я видел, как он ведёт тебя по двору. Как смотрит на всё. Он не видит дом. Он видит активы и уязвимости.

– Я знаю, – Элинор обняла себя за плечи, хотя ночь не была холодной. – Он уже считает Эштон своим. Он уже считает меня своей.

Годфри резко повернулся к ней, его лицо в лунном свете было искажено болью и яростью.

– Элинор, я не могу… Я не могу отпустить тебя с ним. Дай слово, и мы исчезнем сегодня же. За морем, в горах… где угодно.

В его глазах горел огонь, способный спалить все преграды. И ей так хотелось кинуться в этот огонь, раствориться в нём, забыть о долге, об отце, о королевском указе. Но она была дочерью лорда Эштона. И он был рыцарем, давшим клятву верности.

– А потом? – её голос прозвучал устало. – Он найдёт нас. Он сожжёт Эштон дотла в назидание другим. Отец умрёт в тюрьме за измену. А ты… ты станешь вне закона. Целью каждой охоты. Я не могу купить наше счастье такой ценой, Годфри. Ты и сам это знаешь.

Он зажмурился, как от удара. Он знал. Его честь, его долг – всё кричало об этом же. Но сердце отказывалось слушать.

– Так что же? Позволить ему сломать тебя? Сделать из тебя ещё один предмет в своей коллекции?

– Нет, – она наконец повернулась к нему, и в её глазах, полных слёз, горела та самая сталь, которую он так любил. – Ты сам дал мне клятву. Не сломаться. Помнишь? Я не сломлюсь. Я буду… я буду наблюдать. Учиться. Я буду ждать. Но не зови меня на бегство. Зови меня на бой. Когда придёт время.

Он смотрел на неё, и постепенно отчаяние в его взгляде сменилось чем-то другим. Горечью. Гордостью. Бесконечной, мучительной нежностью.

– Ты сильнее всех нас, леди Элинор, – прошептал он. – Сильнее меня.

Она покачала головой.

– Нет. Просто у меня больше терять. Это моя земля. Мои люди. Мой отец. И… ты. Всё это я везу с собой в Вервейн, в этом чёрном ларце вместе с его рубинами.

Он сделал шаг вперёд, и расстояние между ними исчезло. Он не стал обнимать её – это было бы слишком, они не выдержали бы. Он лишь взял её руку и прижал свою губу к её костяшкам. Жаркий поцелуй сквозь тонкую кожу, клятва без слов.

– Мой меч твой, – сказал он, не отпуская её руку. – Моя жизнь – твоя. Не сейчас. Но когда позовёшь. Или, когда почувствую, что тебе угрожает опасность. Эта клятва сильнее любой, данной королю или лорду.

Она кивнула, не в силах говорить. Потом вынула из складок платка маленький, потёртый серебряный медальон – образок Девы Марии, который когда-то носила её мать.