— Евгений Геннадьевич... я теперь стану хрононавтом?

Профессор замер. Открыл рот. Закрыл. Посмотрел на меня так, будто я спросил, не летал ли он вчера на Луну.

А потом расхохотался.

Громко, по-молодому, запрокинув голову. Хлопнул меня по плечу — так, что я присел.

— Конечно!!! — закричал он почти на весь двор. — Первым!

Он вытирал слёзы от смеха, а я стоял, растирая ушибленное плечо, и чувствовал, как напряжение отпускает. Профессор схватил меня за локоть и подтолкнул ко входу.

— Пошли, хрононавт. Нас ждут великие дела.

Я еле успевал за профессором.

Он мчался по коридорам — пальто развевалось, ботинки стучали по кафелю. Я — в кильватере, только и успевая вписываться в повороты, скакать по ступенькам и молиться, чтобы не споткнуться.

В голове пронеслось: куда он так гонит? Эксперимент же не убежит.

У двери с табличкой «Лаборатория 6» профессор наконец притормозил. Оглянулся, проверяя, не потерялся ли я. Потом критически оглядел меня с ног до головы — с таким видом, будто решал, годен ли я вообще к полётам.

Я выпрямился.

Профессор, видимо, остался доволен. Он достаточно торжественно открыл дверь и жестом пропустил меня вперёд.

Я шагнул внутрь и сощурился от яркого света, бьющего, казалось, отовсюду.

Первое, что я увидел, — люди. Достаточно большая группа, человек десять, все в белых халатах. Они стояли полукругом, сгрудившись вокруг того, что, вероятно, и было нейрокапсулой.

Я замер.

Капсула оказалась огромной. Белый глянцевый кокон, похожий на гибрид томографа и космической капсулы. Синие огни мерцали вдоль корпуса, слышалось ровное, низкое гудение — как дыхание спящего зверя. Выделялась полупрозрачная крышка на половину капсулы. - Вероятно там будет моя голова, подумалось мне.

Но не это заставило меня замереть.

В центре группы, возвышаясь над всеми, стоял крупный мужчина с окладистой бородой. Ректор. Видел я его один раз — на первом курсе, на построении. Запомнил только фигуру и голос, густой, как из бочки. А как зовут — не помнил.

И теперь я стоял, как дурак, в полной тишине, под взглядами десятка пар глаз в белых халатах, и не знал, что сказать.

Ректор сделал шаг ко мне.

Профессор подтолкнул меня вперед со словами – Вот наш герой, Никита Федорович.

— Здравствуй, Андрей, — сказал он, подходя ко мне и протягивая руку

— Ждали тебя. Готов ?

Я открыл рот.

— З-здравствуйте, — выдавил я. И тут же мысленно выругался. Заикнулся. На ровном месте.

Профессор за моей спиной кашлянул.

Я подобрался и выпалил, прикладывая ладонь к виску – К старту готов!

Кто-то из учёных хмыкнул. Тишина разрядилась.

Ректор улыбнулся по-доброму, посмотрел на Евгения Геннадьевича, - Да он у тебя герой, — сказал ректор.

Андрей, —обратился ректор уже ко мне. – Это, конечно, не экзамен. Хотя, — он усмехнулся в бороду, — результат, конечно, будет зачётный. – Проходи, - и указал мне вглубь лаборатории.

Я сделал глубокий вдох и шагнул вперёд.

Ко мне подскочили две симпатичные девушки в белых халатах.

— Андрей? — улыбнулась одна, блондинка с короткой стрижкой.

— Ага, — только и успел сказать я.

Они практически подхватили меня под руки и повели в другую комнату. Я даже не успел оглянуться на профессора. Мелькнула мысль: «Куда вы меня тащите?» — но вслух я ничего не спросил, покорно переставляя ноги.

В соседнем помещении пахло спиртом, стерильностью и чем-то ещё, неуловимо медицинским. Комната была небольшой, зато плотно набитой оборудованием — какие-то мониторы, шланги, датчики, ширма на колесиках, кушетка, застеленная белой простынёй.

Я замер у входа.

В двери, из – за моей спины, появился мужчина. Лет пятидесяти, с аккуратной бородкой, в очках в тонкой оправе. Белый халат сидел на нём идеально — сразу видно, что носит не для галочки.

— Меня зовут Константин Сергеевич, — сказал он, обойдя меня. Голос спокойный, уверенный. — Я буду контролировать ваши медицинские показания во время эксперимента.

Он оглядел меня с ног до головы, будто сканировал.

— А пока, — продолжил он, — вам необходимо переодеться, пройти осмотр и сдать анализы.

Я кивнул, стараясь не выглядеть испуганным.

— Кстати, — Константин Сергеевич посмотрел на меня поверх очков, — вы ведь не завтракали?

— Нет, — ответил я. — Как и просили. А почему так ?

— Мы не можем предсказать Вашу реакцию на эксперимент, — пояснил доктор, — Бывали, знаете ли, случаи приступов тошноты у испытателей в капсуле.

Он одобрительно качнул головой, поправил очки на переносице и указал на высокую белую ширму в углу комнаты.

— Пройдите туда, пожалуйста. Переоденьтесь.

Я шагнул за ширму.

Там оказалась вешалка с комбинезоном, свисающим с плечиков, и маленькая тумбочка для вещей. Комбинезон был из тонкой голубой ткани на завязках, никаких молний или пуговиц — что-то среднее между пижамой и больничным бельём. На вид свободный, почти невесомый, со странными клапанами – окошечками, разбросанными по нему.

Я начал раздеваться.

— Раздевайтесь совсем полностью! — донёсся до меня тоненький девичий голосок. — Не оставляйте на себе никаких предметов.

Я замер. Рука застыла на ширинке.

— У вас пирсинга нет? — спросил другой голосок, ехидный и явно улыбающийся. И тут же хихикнул.

Я хмыкнул про себя, но отвечать не стал. Пирсинга у меня не было — однажды попробовал, снял через неделю, дурацкая затея.

Быстро стянул джинсы, футболку и всё остальное. Натянул комбинезон — он оказался действительно свободным, не жал, не давил, ткань приятно холодила кожу. Завязался. Дёрнул плечом — сидит нормально.

Интересно было бы на себя взглянуть в таком виде. Со стороны, наверное, смешно. Лишь бы в трансляцию для аудитории не попасть. Увидят, как болтается кое - что между ног — засмеют.

— Готовы? — спросил Константин Сергеевич.

— Да, — сказал я, отодвигая ширму.

Дальше всё было обыденно. Даже скучно.

Осмотр — как у терапевта в поликлинике, только внимательнее. Константин Сергеевич слушал дыхание, заставлял дышать глубже, не дышать. Постукивал молоточком по коленям и локтям — нога дёргалась сама собой, я невольно усмехнулся.

Он посмотрел поверх очков, но промолчал.

Потом я себе пальцем в нос тыкал с закрытыми глазами, доктор зачем-то светил фонариком в глаза и заставил прочитать несколько букв из таблицы на стене.

Дальше — давление. Манжета надулась, сжала руку почти до хруста. Цифры на мониторе запрыгали.

— Норма, — кивнул Константин Сергеевич.

И потом — кровь из вены.

Бррр!

Как я не люблю, когда в меня иголками тычут. Отвернулся, сжал зубы, зажмурился на секунду. Иголка скользнула — я даже не понял, когда именно.

— Всё, — сказал кто-то из девушек. — Отлично, с первого раза.

Я открыл глаза. Пробирка с моей кровью — тёмной, почти чёрной в стекле — стояла в штативе. Аккуратно. Не больно. Или я просто на адреналине ничего не почувствовал?

Медсестричка схватила пробирку и метнулась к здоровенному агрегату, стоящему в углу, переливающимся мигающими разноцветными огоньками.

Я вопросительно взглянул на доктора. – Это сепаратор, мы в нем раскладываем Вашу кровь с выделением структур ДНК и эпигенетических меток. Данные, затем, поступают в процессорные узлы для генерации искусственным интеллектом виртуальной реальности. Ну это если простым языком, - улыбнулся Константин Сергеевич.

— Ну – с, молодой человек, можно идти в лабораторию, произнес доктор, хлопнув меня по колену. — Начинаем.

Там меня уже ждали.

Двое молодых людей в белых халатах отделились от группы и шагнули навстречу.

— Здравствуйте, — строго сказал один, коротко стриженный, с цепким взглядом. — Мы техники. Сейчас будем Вас подключать.

Второй кивнул, не улыбнувшись. Деловые такие. Никакой лирики.

Я покрутил головой, оглядываясь. Ректор и профессор стояли невдалеке, внимательно следя за происходящим. Евгений Геннадьевич поймал мой взгляд, одобрительно кивнул и поднял вверх большой палец.

Я поднял тоже, в ответ.

Крышка капсулы была открыта. Белый глянцевый кокон зиял чёрным нутром, рядом стояла маленькая приступочка — три ступеньки, обтянутые резиной.

— Забирайтесь, — сказал первый техник, указывая на приступку. — Садитесь сначала, потом ноги вытягивайте и ложитесь. Голову — в полусферу.

— Руки вдоль тела, — добавил второй. — Не скрещивайте.

Я кивнул. Влез на приступку, сел на край капсулы, втянул ноги внутрь. Гелевый наполнитель подо мной оказался упругим и прохладным. Я лёг — и он начал принимать форму моего тела, обволакивая, погружаясь.

Тепло. Уютно. Как в ванне, только сухо.

— Не бойтесь, — услышал я голос кого-то из техников. — Это нормально.

Я почти провалился наполовину. Гелевая масса держала, не давила, не сковывала. Лежать было странно приятно.

Надо мной нависли лица техников. Они начали подключать датчики — провода, липучки, круглые пластины, тянущиеся из стенок капсулы. Я понял, для чего были в комбинезоне предусмотрены эти клапаны и специальные отверстия — аккуратные, с пластиковыми окантовками. Через них и лепили. Датчики плотно прилипали к обнаженному телу, даже мурашки побежали.

— Дышите спокойно, не шевелитесь, — сказал кто-то. — Сейчас непривычно, потом привыкнете.

Я лежал, прислушиваясь к происходящему. Короткие, непонятные реплики техников перелетали над моей головой. Я не понимал ни слова — какие-то «электроды», «калибровка», «альфа-ритм».

Оставалось только ворочать глазами.

Потом из изголовья вытянули полусферический шлем — он состоял из множества узких полосок, похожих на рёбра, и кучи тонких проводов. Техники начали аккуратно надевать его мне на голову.

— Не двигайтесь, — попросил один.

Я и не двигался. Голову зафиксировали до неподвижного состояния — я даже повернуть её не мог. Только смотреть прямо в потолок, где горели яркие лампы.

— Мужики, — тихо прошептал я. — Фотку сделайте для меня, пожалуйста. На память.

Оба техника замерли. Переглянулись.

— Все-таки первый хрононавт, — сказал я, слегка приврал про девушку. — Как меня обозвала… моя девушка.

Первый техник усмехнулся. Второй достал телефон.

— Улыбнитесь, — сказал он.

Я улыбнулся, насколько позволяли зафиксированные челюсти.

Щёлкнул затвор.

— Готово, — сказал техник.

— Спасибо, — выдохнул я.

Профессор подошёл ближе, наклонился надо мной.

— Андрей, — сказал он негромко. — Ты молодец. Всё будет хорошо. Ты в любой момент можешь остановить эксперимент. Просто скажи «стоп», и система выключится.

— А если я не вспомню, как говорить? — спросил я.

— Вспомнишь, — усмехнулся профессор. — Это инстинкт.

Он выпрямился, кивнул техникам.

— Крышку закрываем.

Я услышал тихое шипение. Полупрозрачный колпак начал медленно опускаться, закрывая меня от мира. Свет снаружи становился всё тусклее.

Потом — темнота.

И тишина. Последнее, что я увидел, это 12:00 на часах над входной дверью. И мысль промелькнула – как там народ, собрался? И Марина… А профессору еще бежать и бежать до нашей аудитории…

И я исчез из этой реальности.

Глава 4.

Сначала был звук.

Шум голосов — не разобрать слов, только гул. Ржание лошадей, тяжёлое, с хрипотцой. Звяканье металла — о металл, или о камень, или ещё о что-то. Посвистывание ветра, холодного, сырого.

Потом запахи. Пот, немытое тело, железо, лошадиный навоз и ещё что-то — дым, снег, болото? Я не понял.

Я приоткрыл глаза. Вернее, попытался. Не получилось.

Резкость проявлялась постепенно.

Голова тела, в которое я попал, смотрела вниз. Я видел узловатые, обветренные руки. Они лежали на коленях, обтянутых кожей — кожаными штанами, грубыми, потёртыми. В руках — меч. Не такой, как в фильмах про рыцарей, а простой, тяжёлый, с блестящим лезвием. Правая рука методично водила точилом по лезвию: шварк-шварк, шварк-шварк.

— Мать моя женщина, — пронеслось в голове. — Куда это меня занесло?

Мысли метались, как мыши в банке. Чья голова? Моя или его? А кто он? Какого века? Где я?

Тааак. Надо успокоиться и начать разбираться.

Я попробовал повернуть голову.

Ничего. Вообще ничего. Мышцы не отозвались. Голова даже не дрогнула.

Я попробовал перестать точить меч. Сжать пальцы. Разжать пальцы. Хоть как-то изменить движение.

Тело меня не слушалось.

Ну вот вообще.

Ага, — понял я. — Я просто пассивный наблюдатель. Сижу в чужом теле, как пассажир на заднем сиденье. Только смотреть и слушать.

Но, чёрт, холодно-то как!

Холод пробирал сквозь кожу, сквозь эти кожаные штаны, сквозь невидимую мне шерстяную рубаху. Ветер задувал под одежду, леденил спину. Я слышал его свист, видел, как колышутся тёмные ветки голых кустов где-то на краю зрения.

Слышу. Вижу. Чувствую.

Но сделать ничего не могу.

Чужое тело продолжало точить меч. Шварк-шварк. Шварк-шварк. Методично, спокойно. Человек, в котором я сидел, не нервничал. Или умел скрывать.

А я нервничал. И скрывать не умел.

И что теперь? — подумал я.

Шварк-шварк. Шварк-шварк.

Рука с точилом замерла.

Передо мной появились ноги в сапогах. Кожаных, грубых, с загнутыми носами. Остановились прямо перед моими — точнее, перед его — коленями.

Взгляд скользнул вверх. Мелькнула ладонь в кольчужной перчатке — железо тускло блеснуло в сером свете — и хлопнула меня по плечу. Не больно, но весомо. По-свойски.

— Ярослав, нам пора, пошли, — произнёс голос. Хрипловатый, спокойный. Командирский.

Тело вздохнуло — тяжело, с хрипотцой — и начало подниматься. Я почувствовал, как заныли колени, как хрустнула спина. Не молод. Точно не молод.

Меч щёлкнул в ножнах.

И тут я увидел.

Всё.

Я стоял за спинами нескольких шеренг воинов. Славянских ратников — в стёганых поддоспешниках, в кольчугах, с топорами и копьями. Они выстроились плотно, плечо к плечу, вдоль края ровной белой поверхности, которая простиралась вдаль, до самого горизонта.

Лёд.

Озеро.

— Как же всё реально! — пронеслось в голове. — Сто процентов. Как такое возможно?!

Я хотел шевельнуть языком по привычке. Сказать хоть что-нибудь, выругаться, спросить — «Вы че, вообще?»

Но нет.

Тело молчало. Язык не слушался. Я сидел внутри, как в тюрьме, и только смотрел.

А вокруг было холодно. По-настоящему холодно, не так, как в городе в октябре. Ветер дул с озера — сырой, пронизывающий, он забирался под чужую одежду, леденил чужую спину, заставлял чужое тело ёжиться. Небо висело низкое, свинцовое, в разрывах облаков угадывалась бледная синева, но солнца не было — только серый свет, разлитый по всему небу и льду.

Лёд был грязноватым, в трещинах, кое-где торчали прошлогодние камыши. Далёкий берег тонул в дымке.

Сзади, за моей спиной, шумел лес. Сосны, ели — тёмные, замшелые, они казались живыми стенами, из которых мы вышли.

Я стоял и смотрел. Чувствовал чужое дыхание, чужой ровный пульс, чужую тяжесть в руках — меч тянул плечо.

И ничего не мог сделать.

Ну и что теперь? — подумал я.

По льду, вдоль берега, медленно ехал всадник. Белый жеребец ступал осторожно, словно тоже боялся трещин. Всадник вглядывался в ряды воинов — прищурившись, поворачивая голову то влево, то вправо.

Броня на нём сверкала даже в сером свете — украшенная, дорогая, не такая, как у простых ратников. Шлем — острый, славянский, с бармицей, закрывавшей затылок и шею. Из-под шлема виднелась рыжеватая борода.

Рядом, чуть позади, ехал другой всадник. В руках у него было что-то на длинном древке — то ли знамя, то ли вымпел, то ли стяг. Полотнище билось на ветру, я не разбирал цвета.

Князь, — подумал я.

И как будто в подтверждение, откуда-то из рядов донеслись негромкие шепотки:

— Княже... наш княже...

— Александре Ярославич...

— Батюшка...

— С нами Бог, княже...

Голоса звучали приглушённо, но в них чувствовалось что-то тёплое. Почти домашнее. Не страх, не подобострастие — вера. Верили ему. Шли за ним.

Шеренги закачались. Копья воинов дрогнули — сначала одни, потом другие, будто ветер прошёлся по озеру и добрался до нас. Кто-то выпрямился, подтянулся. Кто-то сжал древко копья так, что оно заскрипело.