— Уважаемые биороботы узкого производственного назначения, обращаюсь к вам и прошу не обижаться. Вам отвечать за развитие цивилизации. И это не громкие слова.

По аудитории прошёлся лёгкий шумок — кто-то хмыкнул, кто-то переглянулся с соседом. Но никто не обиделся. Это был его стиль: жёсткая ирония, за которой чувствовалось уважение.

— Сегодня мало быть просто программистом, — продолжил профессор. — Наступило время переплетений наук и технологий. Назовёте?

Сверху, с галёрки, чей-то голос выкрикнул:

— Математика и биология!

— Верно, — кивнул профессор. — Ещё?

Тишина. Студенты задумались. Кто-то начал шептаться.

— Физика и химия? — неуверенно предложил Димка.

— Это прошлый век, — отрезал профессор. — Двести лет уже переплетены. Что-то посвежее.

Я сидел и слушал, чувствуя, как внутри шевелится что-то похожее на интерес. Чёрт возьми. Неужели он меня зацепил?

— Информатика и нейробиология? — подал голос парень с первого ряда.

— Уже теплее, — кивнул профессор.

— Программирование и когнитивная психология? — крикнули с левого фланга.

— Хорошо. Но всё не то.

Профессор поднялся, прошёлся вдоль доски.

— Самое главное переплетение, которое вы упускаете, — это технологии и история. Да-да, не удивляйтесь. Без понимания того, как развивалось человеческое мышление, без анализа ошибок и побед прошлого, вы будете программировать роботов, которые повторят всё те же глупости, что и их создатели.

Он остановился, упёр руки в бока.

— Настоящий прорыв будет не там, где вы напишете самый быстрый код. А там, где вы поймёте, зачем вы это делаете. Ради чего. Во имя кого.

Аудитория молчала. Даже я не нашёлся, что сказать.

Профессор вернулся к столу, сел напротив меня.

— А история... — профессор помолчал, собираясь с мыслями, или может быть, давая нам время впитать сказанное. — Знание и понимание истории помогает вам стать людьми и личностями.

Он взял маркер, подошёл к доске и написал крупными буквами:

ЧЕЛОВЕК — ЛИЧНОСТЬ

— Чем отличается одно от другого? — спросил он, обернувшись.

Тишина. Кто-то сзади кашлянул.

— Человек — это биологическая особь, — сказал профессор, указывая мелом на первое слово. — Дышит, ест, размножается, умирает. Как животное. Только с более сложным мозгом.

Он перешёл ко второму слову.

— Личность — это то, что остаётся, когда тело уже истлело. Память о тебе. Твои поступки, твои решения, твоя ответственность за других. То, ради чего тебя вспомнят внуки и правнуки. Или не вспомнят — если ты ничего не оставил после себя.

Профессор положил маркер и оглядел аудиторию.

— Вы все — люди. Биологические особи узкого производственного назначения, как я выразился. Но личностями становятся не все. Только те, кто задаётся вопросами. Кто помнит, откуда пришёл. Кто задумывается, куда идёт.

Он сел напротив меня, сложил руки на столе.

— История, Андрей, — это не даты. Не имена. Не битвы. Это коллективная память человечества. Твоя память — её маленькая часть. Если ты отрезаешь себя от неё, ты остаёшься просто человеком. Особью. Биороботом.

В аудитории повисла тишина, но ненадолго.

— Евгений Геннадьевич, — подал голос Димка с моего ряда. — Всё это красиво звучит. Но где доказательства? Что характер передаётся, что поступки предков на нас влияют? Может, это просто гены и воспитание — и всё?

Профессор посмотрел на Димку, и в глазах его мелькнуло что-то похожее на одобрение.

— Хороший вопрос, — сказал он. — Гены — это фундамент, да. Но не всё здание. Вы слышали про эпигенетику?

Аудитория молчала. Я тоже не знал, что это.

— Это область науки, которая изучает, как поступки и переживания человека влияют на работу его генов, — пояснил профессор. — И — самое интересное — эти изменения передаются детям. Даже внукам.

С галёрки, где обычно спали, раздался недоверчивый голос:

— А можно конкретный пример? А то звучит как фантастика.

Профессор усмехнулся.

— Пожалуйста. Голод зимы 1941–1945 годов. Немецкая оккупация, люди выживали на четырехстах-восьмистах калориях в день. Детей, зачатых и выросших в голод, изучали десятилетиями. Оказалось, что у них изменена метаболическая регуляция. Они страдали ожирением и диабетом в два раза чаще обычного.

Он сделал паузу, давая нам переварить цифры.

— Но самое поразительное — эти изменения передались их внукам. Люди, которые не родились во время голода, всё равно несли его отпечаток в своей физиологии. Понимаете? Страх, голод, отчаяние — они не исчезают бесследно. Они остаются в нас. В наших клетках.

Теперь молчала вся аудитория.

— То есть, — тихо сказала Марина, и я даже обернулся на её голос, — эмоциональные переживания предков влияют на нас физически?

— И не только физически, — кивнул профессор. — На поведение, характер, на склонности, на то, как мы реагируем на стресс. Смелость или трусость, доверчивость или подозрительность — это не просто воспитание. Это опыт предков вашего рода. Зафиксированный в эпигеноме. Как черновик судьбы, который вы можете переписать или дополнить — но сначала должны его прочитать.

Я почувствовал, как уши начали нагреваться. И сам не понял, зачем спросил:

— Ну, допустим. А другие примеры есть? Или только голод и стресс?

Профессор посмотрел на меня — и улыбнулся. Как будто только и ждал этого вопроса.

— Есть. Эксперименты на животных это подтверждают. Мышам сформировали условный рефлекс бояться запаха вишни. Ударяли током, когда они чуяли этот запах. Мыши научились бояться. А потом эти мыши дали потомство. И их дети боялись запаха вишни, хотя никогда не получали ударов током. Внуки тоже. Через сперматозоиды. Без всякого контакта с запахом.

Профессор встал, прошёлся вдоль доски.

— Понимаете? Страх отца становится страхом сына. Отчаяние деда — тяжестью в сердце внука. Но и наоборот. Подвиг прадеда может стать внутренней опорой правнука. Не в виде воспоминания — в виде ощущения: «Я могу. Я справлюсь. Мои предки справлялись».

— И что, — спросил я, чувствуя, как голос чуть сел, — это работает и с хорошими поступками? Любовь, самопожертвование, долг — тоже передаются?

Профессор остановился, посмотрел на меня в упор. Долго. До мурашек.

— Наука пока не даёт однозначного ответа, — сказал он тихо. — Но я верю — да. Потому что иначе человечество не выжило бы. Если бы передавался только страх — мы бы забились в пещеры и не вылезали. А мы вылезаем. Строим города, летаем в космос, пишем стихи. Значит, что-то сильнее страха нам передалось. Возможно, то, что сидишь здесь и сейчас перед нами и говоришь от имени всех, есть твоя родовая предрасположенность.

Он вернулся к стулу, сел напротив меня.

— От тех, кто жертвовал собой. Кто любил. Кто верил. Это и есть твоя Нить времени, Андрей. Ты держишь её в руках, даже когда не замечаешь. И это делает тебя личностью.

Я сглотнул. Уши горели так, что, наверное, весь ряд видел.

— А как это проверить? — спросил я. — Не на мышах. На себе.

Профессор медленно кивнул, будто только и ждал этого вопроса.

— В университет поступила экспериментальная установка, — сказал он негромко. — Нейрокапсула полного погружения.

Аудитория затихла. Даже те, кто ещё минуту назад клевал носом на галёрке, теперь смотрели вниз.

— Она считывает эпигенетические метки испытуемого, — продолжил профессор. — Те самые следы, о которых мы говорили. Отпечатки страха, боли, любви, самопожертвования, которые достались нам от предков. А затем воссоздаёт виртуальное пространство — события и эмоции, при которых эти метки «родились». То, что оставило след на поколения в роду испытателя.

Он сделал паузу, обводя взглядом притихших студентов.

— Испытуемый не просто увидит прошлое. Он его переживёт. Датчики капсулы будут передавать эмоции непосредственно в мозг, воздействуя на определённые участки. Вы ощутите чувства человека, который жил за сотни лет до вас. Его боль. Его отчаяние. И его любовь. Я не смогу рассказать вам, как эта штука работает технологически, тут вам и карты в руки, как будущим айтишникам, - развел руками профессор.

— Это законно? — спросил кто-то с первого ряда.

— Вполне, — ответил профессор. — Добровольно. И под строгим контролем.

— А больно? — спросила Марина.

— Не физически, — покачал головой профессор. — Но эмоционально — да. Нужно быть готовым к сильным переживаниям.

Он повернулся, посмотрел прямо на меня.

— Ректор университета подбирает кандидатов. Но я имею право предложить кого-то из этой аудитории.

Моё сердце пропустило удар.

— Так что, Андрей, — профессор развёл руками, — ты всё ещё уверен, что история — это просто даты?

Я не помнил, как вскочил.

Стул грохнулся назад. Кто-то охнул. Я даже не заметил.

— Это я! — услышал я свой голос. Он звучал громко, почти как крик. — Я согласен. Мне надо.

Аудитория взорвалась шумом. Димка свистнул. Кто-то захлопал. Я стоял, чувствуя, как колотится сердце, физически ощущая, взгляд Марины, впившийся в меня.

Профессор поднял руку.

— Тишина, — сказал он спокойно, и шум стих. — Решение принято. Андрей, после занятий подойди ко мне. Оформим согласие.

Я кивнул и вернулся на свое место, сел. И только тогда заметил, что ноги дрожат.

— Что ж, — профессор хлопнул в ладоши. — Продолжим лекцию. Историческая память, как вы теперь понимаете, это не просто метафора.

Он обвёл аудиторию взглядом, задержавшись на несколько секунд на каждом ряду.

— И раз уж мы заговорили об экспериментах... — профессор сделал паузу. — Если ректор одобрит участие Андрея, я предложу ему и вам кое - что интересное.

Аудитория замерла.

— Нейрокапсула способна не только погружать испытуемого, — сказал он. — Виртуальное пространство, которое она генерирует, можно ретранслировать. На большой экран. Прямо сюда, в нашу аудиторию.

По рядам прокатился шум.

— То есть, — подал голос Димка, — мы сможем увидеть то же, что и Андрей?

— Именно, — кивнул профессор. — Вы будете видеть всё, что видит он. Слышать то, что слышит он. Наблюдать за событиями, которые разворачиваются в его сознании. Не просто смотреть кино — присутствовать внутри его памяти его предка.

— Как в прямом эфире? — крикнул кто-то с галёрки.

— Как в прямом эфире, — подтвердил профессор. — Только без возможности сопереживать. Это придется пережить только Андрею.

Студенты зашептались, переглядываясь. Кто-то заулыбался, кто-то, наоборот, напрягся.

Профессор пожал плечами.

— Это могут быть дополнительные, факультативные занятия, на которых могут присутствовать желающие из этой группы.

Он посмотрел на меня. В глазах — лёгкая усмешка. Или мне показалось?

— Так что, Андрей, — сказал он. — Ты не просто за себя теперь отвечаешь. Ты — первый зритель и первый актёр в одном лице. Вся группа будет смотреть на твои приключения в прошлом. Не подведи.

- И, обратившись к студентам, произнес – О дне и времени проведения факультатива вам сообщит Андрей в груп-чате.

Я сглотнул.

— Не подведу, — выдавил я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

Но внутри всё тряслось. Марина, Димка, вся группа — они будут видеть то же, что и я. Моих предков. Их поступки. Их страх. Их любовь.

Всё на экране.

Вот чёрт.

— Тогда, — профессор взглянул на часы, — у нас осталось двадцать минут. Успеем закончить тему? Или вы хотите сразу перейти к практике?

— К практике! — заорали с галёрки.

Профессор улыбнулся.

— Тогда ждём решения ректора. А пока — продолжим о том, что такое историческая память.

Он взял мел и повернулся к доске.

А я сидел, не видя ничего вокруг и думал — что я наделал…

Глава 3.

Прошла неделя.

Я сидел дома, кропал халтуру за ноутбуком — какой-то мелкий сайт для знакомого, сто раз переделывал, уже зубы сводило. Мамы не было, она на работе.

Мысли не слушались. Код писался через раз, строчки расползались, я то и дело ловил себя на том, что смотрю в одну точку.

В голове — эксперимент. Нейрокапсула. Эпигенетика. Биороботы. Предки.

Марго с плаката ехидно улыбалась, когда мой взгляд скользил по ней.

В груп-чате жизнь кипела. Непрерывный троллинг, вопросы, смайлы.

«Андрюха, ты не боишься, что мы увидим твоих предков?»

«А вдруг они… ну там…»

«Кто-то из них точно был конюхом»

«А если прадед — маньяк?»

«Тогда понятно, почему Андрей такой»

Я отшучивался, но внутри всё сжималось.

А вдруг и правда? Вдруг они увидят то, что мне не хочется показывать? Вдруг я сам не готов?

Телефон зазвонил.

Я подскочил. Давно мне не звонили — все в переписке. Экран высветил: «Евгений Геннадьевич».

— Андрей, — голос профессора спокойный, чуть хрипловатый. — Ректор дал добро. Эксперимент состоится.

Я молчал. Сердце ухнуло куда-то вниз.

— Если ты не передумал, конечно, — добавил он.

— Не передумал, — выдавил я.

— Хорошо. Через два дня. Лабораторный корпус политеха, одиннадцать утра. Лаборатория номер шесть.

Он помолчал.

— Можешь сообщить группе, что факультатив начнется в 12.30 в нашей аудитории. Предупреди, пожалуйста, чтобы не было посторонних. Полагаю, что ты сам в этом заинтересован. Это будет закрытый факультатив. Видеосъемка в аудитории запрещена. И, Андрей... приезжай натощак. Ничего не ешь с утра. Это важно.

— Зачем? — спросил я.

— Узнаешь, — ответил профессор. — Не опаздывай.

Он отключился.

Я сидел с телефоном в руке, глядя на потухший экран.

Два дня.

Через два дня я лягу в капсулу, и вся группа увидит то, что скрыто в моих генах. Моих предков. Их позор или их славу.

Я набрал в чате:

«Добро. Через два дня. 12.30 в нашей аудитории. Посторонним вход воспрещен! Съемка запрещена. Старик предупредил».

Чат взорвался.

Два дня пролетели мгновенно.

Я почти не ел. Не спал. Нервничал так, что руки тряслись, когда я наливал чай. Мама косилась, но ничего не спрашивала — может решила, что проблемы с девушкой или с учебой.

Я не стал объяснять, что у меня внутри — эксперимент, капсула, предки, целая аудитория, которая будет смотреть на мой личный фильм ужасов.

Сны снились странные. Обрывки. Просыпался в поту, посреди ночи, и долго лежал, глядя в потолок. Утром и вспомнить ничего не мог.

А тут ещё Марина добавила.

Телефон пиликнул, когда я уже почти вырубился. Посмотрел — и сел на кровати.

«Я обязательно буду. Удачи, первый хрононавт»

Первое сообщение от неё. Вообще первое.

Я перечитал раз пять. Потом ещё.

«Хрононавт» — это она надо мной смеётся? Или подбадривает? А смайлик этот… с губами…

Внутри всё перевернулось. Сердце колотилось как бешеное.

Заколбасило меня просто по-чёрному.

Я не знал, что делать — радоваться или паниковать ещё сильнее.

Написал в ответ:

«Спасибо. Не опоздай. Буду стараться не опозориться»

Она не ответила.

А я не спал до утра.

Приехал я вовремя, в кои - то времена. Пришлось маме рассказывать, что у меня дополнительные занятия, факультатив по истории, что позавтракать не успеваю, опаздываю, по дороге прихвачу хотдог, да и столовка работает. Мама с укоризной на меня смотрела, пока я одевался в прихожей, пыталась всучить мне денег. А потом поцеловала меня в лоб. Как будто что-то чувствовала.

Лабораторный корпус стоял в глубине кампуса, за старым парком. Я никогда тут не был. Здание оказалось серым, неприметным, без вывесок. Типичный советский бункер — и решётки на окнах.

Профессор ждал у входа.

Евгений Геннадьевич стоял, засунув руки в карманы пальто, и смотрел куда -то в сторону. Я никогда не видел его таким. Обычно спокойный, невозмутимый, он сейчас казался... взволнованным. Постукивал носком ботинка по асфальту. Переминался с ноги на ногу.

— Здравствуйте, — сказал я, подходя.

Он обернулся, посмотрел на меня внимательно, будто проверял, не сбегу ли я. А потом протянул руку. Пожал крепко, даже болезненно.

— Здравствуй, Андрей, — сказал он. — Спасибо, что пришёл.

Я пожал плечами, пряча дрожь в голосе.

— А куда я денусь.

Профессор кивнул, отпустил мою ладонь. Мы помолчали секунду. Ветер гонял по асфальту сухие листья.

И тут я неожиданно для себя спросил: