Пятый шаг: да разделим мы радость и горе.

Шестой шаг: да будем мы верны до последнего вздоха.

Седьмой шаг: да будем мы вместе навсегда.

На седьмом шаге — словно дурное знамение — порыв ветра задул одну из масляных ламп у алтаря. Пламя дёрнулось, зашипело и погасло, оставив после себя тонкую струйку дыма. Гости замерли. Кто-то ахнул. Кто-то зашептал молитву.

— Ничего, — громко сказал Раджендра, и его голос перекрыл ропот толпы. — Всего лишь ветер. Зажгите снова.

Лампу зажгли. Ритуал завершили. Моника Нагар стала Моникой Чаухан.

Я видел, как она уходила.

После пира, после танцев, после того, как последний гость допил свой чай и отправился восвояси, Моника села в украшенный цветами автомобиль, присланный семьёй Чаухан. Она обернулась на пороге и посмотрела на наш дом. На окна, в которых горел свет. На крышу, где она стояла в день Холи. На дерево ним, под которым она играла в детстве. Прощание. Она не знала, что прощается навсегда. Но, может быть, чувствовала — где-то там, под сердцем, где живут предчувствия, не имеющие названия.

— Я люблю тебя, — сказала она матери, обнимая её. — Спасибо за всё.

— Будь счастлива, дочка, — прошептала Сумитра, и её голос не дрогнул. Ни единой слезинки. Она плакала потом, ночью, когда никто не видел.

— Береги её, — сказал Рохит Ануджу, пожимая ему руку. Он сжал её крепче, чем следовало, — так, что побелели костяшки. — Если с её головы упадёт хоть волос, я найду тебя. Где угодно.

— Что ты, брат, — Анудж улыбнулся своей лучшей улыбкой. — Её волосы для меня священны. Я буду носить её на руках.

Рохит не ответил. Он смотрел, как машина уезжает в ночь, и думал, что слова «я буду носить её на руках» — самые страшные слова, которые он когда-либо слышал. Потому что они звучали как приговор.

Машина скрылась за поворотом. Свадебные огни погасли. Дом Нагар погрузился в тишину — ту особую, звенящую тишину, какая бывает после праздника, когда музыка уже отзвучала, а воздух ещё пахнет ушедшим счастьем.

А в старом районе Агры, в доме, куда привезли Монику, начиналась другая история. Та, которую она не прочитала бы ни в одном любовном романе. Та, которую она не увидела бы ни в одном фильме. Та, которую она проживёт на своей шкуре — от первого синяка до последнего вздоха.

Глава 4. Медовый месяц в золотой клетке

Дом Чауханов встретил Монику тишиной.

Это было первое, что она заметила, переступив порог. Не радостными криками, не благословениями старших, не смехом новых родственников — а тишиной. Густой, вязкой, как простокваша, тишиной, которая обволакивала стены, гасила шаги и заставляла говорить шёпотом, даже когда в этом не было нужды.

Дом был большой — куда больше отцовского, — но дышал он как-то иначе. В доме Нагар стены, казалось, впитывали солнечный свет и отдавали его даже ночью. Здесь же, сколько бы ламп ни горело, углы оставались тёмными. А может быть, дело было не в лампах. Может быть, тьма жила здесь всегда, независимо от освещения, — как змея, свернувшаяся кольцами под половицами.

Свекровь, Вимала Чаухан, встретила её на пороге с подносом в руках — ритуальное приветствие: кокос, зажжённый светильник, красная тика для лба.

— Добро пожаловать в наш дом, дочка, — произнесла она, и голос её был ровным, как линия горизонта в пустыне. Ни тепла, ни холода. Просто звук.

Моника наклонилась, чтобы коснуться её стоп, но Вимала отступила на полшага — ровно настолько, чтобы жест получился незавершённым, скомканным, неловким.

— Не надо, — сказала она. — Успеется. Сначала войди.

И Моника вошла.

Внутренний двор был вымощен камнем, посреди стояло старое манговое дерево — кривое, узловатое, с ветвями, раскинувшимися, как руки нищего. Позже Моника узнает, что дерево это не плодоносит уже семь лет. Что его хотели срубить, но Вимала запретила — по какой-то своей, только ей ведомой причине. Позже Моника поймёт, что это дерево было единственным свидетелем всего, что случится в этом доме. Единственным, кто не умел лгать и не хотел.

Её комната — их с Ануджем комната — находилась на втором этаже. Большая, с высоким потолком, с тяжёлыми бархатными шторами цвета запёкшейся крови. Кровать под балдахином, резной шкаф, туалетный столик с потускневшим зеркалом. В углу — изображение Лакшми, богини процветания, с венком из сухих бархатцев, который не меняли, кажется, с прошлого года.

— Это была комната моей бабушки, — сказал Анудж, ставя её чемоданы у стены. — Она умерла здесь. В этой самой кровати.

— Зачем ты мне это говоришь? — Моника поёжилась.

— Просто к слову. — Он пожал плечами и улыбнулся. — Не бойся, она была хорошей женщиной. Думаю, её дух не будет против, если мы займём её кровать. Тем более для того, для чего она предназначена.

Моника покраснела. Анудж рассмеялся — и это был последний раз, когда она слышала его смех искренним.

Первая ночь прошла так, как проходят все первые ночи: со смущением, с нежностью, с осторожными прикосновениями и шёпотом в темноте. Анудж был ласков. Он называл её своей королевой, своей Лакшми, своей жизнью. Он целовал её веки и говорил, что никогда — никогда! — не позволит ничему плохому с ней случиться. Моника таяла в его руках, как масло на солнце, и где-то на грани сна и яви ей казалось, что старуха Фатима-би ошибалась: не надо искать букву «А» на ладони. Надо просто закрыть глаза и довериться. И всё будет хорошо.

Всё будет хорошо.

Наутро всё изменилось.

Моника проснулась оттого, что кто-то тряс её за плечо — грубо, требовательно, без всякого уважения ко сну новобрачной. Она открыла глаза и увидела Вималу, стоящую над кроватью, как статуя богини Кали — прямая, тощая, с горящими глазами на измождённом лице.

— Вставай, — сказала свекровь. — Уже шесть утра. В этом доме не спят до полудня, как в твоём отцовском.

— Я не сплю до полудня, — пробормотала Моника, пытаясь сесть. Сари сбилось, волосы растрепались. — Я просто…

— Ты просто думаешь, что вышла замуж и теперь можешь ничего не делать? — Вимала скрестила руки на груди. — Ошибаешься. Жена в этом доме — не украшение. Вставай, приведи себя в порядок и спускайся на кухню. Будешь учиться готовить завтрак для мужа. Он любит паратхи. Тонкие, хрустящие, с топлёным маслом. Сумеешь?

— Я… да, я умею готовить паратхи.

— Посмотрим.

Вимала развернулась и вышла, даже не взглянув на спящего Ануджа. Тот даже не пошевелился — то ли действительно крепко спал, то ли притворялся. Моника сидела на кровати, глядя на закрытую дверь, и пыталась понять, что только что произошло. Вчера она была королевой. Сегодня — прислугой. Где та грань, за которой заканчивается праздник и начинается реальность? И почему никто не предупредил её, что эта грань такая тонкая?

Она спустилась на кухню через двадцать минут, умытая и причёсанная, в простом сари — не красном свадебном, а скромном зелёном, которое, как ей казалось, подходило для домашней работы. Вимала окинула её взглядом и хмыкнула — непонятно, одобрительно или насмешливо.

Кухня была большой, но запущенной. Посуда громоздилась в раковине, на полках стояли банки с непонятным содержимым, затянутые паутиной. Плита была старой, дровяной — не газовая, как в доме Нагар. Моника растерянно огляделась, пытаясь сориентироваться.

— Дрова в сарае, — сказала Вимала, проследив за её взглядом. — Мука в той банке. Масло там. Приступай.

Моника приступила.

Она замесила тесто — слишком круто, как выяснилось позже. Раскатала первую лепёшку — слишком толсто. Бросила на сковороду — недостаточно горячую. Паратха не желала хрустеть. Она наливалась маслом, пузырилась, пригорала по краям, но хруста — того самого хруста, за который хвалят хорошую хозяйку, — не было.

— Криворукая, — констатировала Вимала, заглянув через плечо. — Чему тебя учила твоя мать? Вышивать подушечки?

— Моя мать учила меня всему, что должна уметь жена, — сказала Моника, и голос её дрогнул — не от страха, а от обиды. — Просто в нашем доме была газовая плита.

— Газовая плита, — фыркнула Вимала. — Посмотрим, как ты запоешь через месяц. Газовая плита ей нужна. Может, тебе ещё и посудомоечную машину подать? Или слугу, который будет тебе орехи колоть?

Моника промолчала. Она сняла подгоревшую паратху, выбросила в мусорное ведро и начала сначала. И ещё раз. И ещё. К тому моменту, когда Анудж спустился к завтраку, на тарелке лежали три сносные лепёшки — не идеальные, но съедобные.

— Вкусно, — сказал Анудж, жуя. — Правда, вкусно. Мама, попробуй.

— Я уже завтракала, — отрезала Вимала. — И я не ем паратхи на топлёном масле. Берегу сердце.

И вышла из кухни, оставив Монику стоять у плиты с деревянной лопаткой в руке. Анудж подмигнул жене:

— Не обращай внимания. Она ко всем так. Привыкнешь.

Моника попыталась улыбнуться. У неё почти получилось.

Так начался её медовый месяц. Не было ни моря, ни гор, ни отелей с бассейнами — ничего из того, что она смутно представляла, думая о замужестве. Был только этот дом — огромный, тёмный, чужой. Была кухня, где она проводила по шесть часов в день. Была Вимала, чьи глаза следили за каждым её движением, как глаза кошки, караулящей мышь. Был Раджендра, свёкор, который редко появлялся дома, а когда появлялся — молчал, ел и снова исчезал, оставляя после себя запах виски и дорогого одеколона.

И был Анудж. Днём он пропадал в городе — по делам бизнеса, как он говорил. Вечером возвращался, усталый, и Моника бежала ему навстречу, как собачонка, изголодавшаяся по ласке. Он обнимал её рассеянно, целовал в лоб, спрашивал, как прошёл день, — но не слушал ответа. За ужином он говорил мало. Зато ночью — ночью он всё ещё был тем Ануджем, которого она полюбила на Холи. Страстным, жадным, шепчущим на ухо слова, от которых у неё кружилась голова. И она убеждала себя, что это главное. Что дневные обиды — плата за ночное счастье. Что Вимала перебесится. Что Раджендра привыкнет. Что всё наладится.

Однажды вечером, через две недели после свадьбы, она сидела у мангового дерева во дворе. Был тёплый мартовский вечер, небо над Агрой окрасилось в розовый и золотой — цвета её свадебного сари. Моника смотрела на дерево и думала о том, что оно не плодоносит. Интересно, почему? Может быть, ему не хватает воды? Может быть, его нужно подрезать? Может быть, под ним что-то зарыто — то, что отравляет корни?

— О чём думаешь?

Она обернулась. Анудж стоял у неё за спиной — она не слышала его шагов. В сумерках его лицо казалось вырезанным из тёмного дерева — резкое, с глубокими тенями под скулами.

— О дереве, — сказала она. — Почему оно не плодоносит?

— Говорю же, бабушка умерла в той комнате, — Анудж указал на окно второго этажа. — С тех пор и не плодоносит. Может, дух её тоскует. Может, прокляла перед смертью. Кто знает.

— Ты веришь в проклятия?

— Я верю в то, что вижу. — Он присел рядом на корточки, взял её за подбородок, развернул к себе. — А вижу я красивую женщину, которая почему-то грустит. Что случилось? Мать опять накричала?

— Немного, — призналась Моника. — Сказала, что я неправильно складываю сари. Что у меня нет вкуса. Что я позорю ваш дом своим видом.

— У тебя отличный вкус, — сказал Анудж. — Ты самая красивая женщина в Агре. Я же говорил.

— Говорил.

— Ну вот. А мать… — он помедлил, подбирая слова. — Мать у меня сложная. Она всю жизнь боролась за место под солнцем. Думаешь, легко быть женой Раджендры Чаухана? Она привыкла, что все вокруг — враги. Дай ей время. Она оттает.

— Ты правда так думаешь?

— Я правда так думаю.

Он поцеловал её — прямо там, под бесплодным манговым деревом, в сгущающихся сумерках. И она снова поверила. Снова растаяла. Снова убедила себя, что всё наладится.

Прошёл ещё месяц.

Ничего не наладилось.

Вимала не оттаяла — напротив, стала ещё жестче. Критика переросла в оскорбления. Замечания — в придирки. Моника не могла сделать ни шагу, чтобы не услышать за спиной шипение свекрови: «не так», «не туда», «не умеешь», «не научили». Она стирала бельё вручную, хотя в доме была стиральная машина — Вимала говорила, что машина портит ткань. Она мыла полы на коленях, хотя была швабра — Вимала говорила, что швабра оставляет разводы. Она готовила на дровяной плите, хотя газовая тоже имелась — просто Вимале нравилось смотреть, как невестка мучается с растопкой.

Анудж видел это. Не мог не видеть. Но он молчал. Иногда, за ужином, когда мать особенно усердствовала, он бросал: «Мам, хватит», — но так, вяло, без огня. Вимала отмахивалась, и он отступал. Моника убеждала себя, что он просто не хочет ссориться с матерью. Что он любит её, Монику, но уважает мать, и это правильно. Сын должен уважать мать. Жена должна терпеть.

Терпеть. Это слово она повторяла про себя всё чаще. Терпение — добродетель жены. Терпение — путь к счастью. Терпение — то, чему учила её мать, когда отец умер и они остались втроём. «Терпи, дочка. Всё проходит. Пройдёт и это».

И она терпела. Стиснув зубы. Глотая слёзы. Улыбаясь через силу.

А потом случился тот самый ужин.

Был конец марта — месяц, когда в Агре начинается жара. За столом собралась вся семья: Раджендра, Вимала, Анудж, Моника и ещё двое — двоюродный брат Ануджа, Викрам, и его жена Прия. Викрам был неприятным типом — толстый, потный, с маслянистыми глазками и смехом, похожим на кашель гиены. Прия, напротив, была тихой и бледной, как тень, — она почти не говорила, только ела, опустив глаза в тарелку.

Разговор шёл о делах. Раджендра жаловался на кризис в строительном секторе, Викрам поддакивал, Анудж отмалчивался. Моника, как обычно, подавала еду — она теперь ела только после того, как все закончат, такова была воля Вималы.

— Ну что, братец, — вдруг сказал Викрам, поднимая стакан с виски, — когда дело с землёй решится? Я слышал, шоссе вот-вот утвердят. Цены взлетят до небес.

Моника замерла с чашкой дала в руках.

— Всё идёт по плану, — ответил Анудж, не глядя на брата. — Не при жене.

— А чего скрывать-то? — Викрам хохотнул. — Она же теперь часть семьи. Должна знать, ради чего её сюда привезли.

— Викрам, — резко сказал Раджендра. — Закрой рот.

Но Викрам уже разошёлся — выпил лишнего, а пьяный он становился болтлив и зол.

— Серьёзно, Моника-бхабхи, — он повернулся к ней, скаля жёлтые зубы. — Ты думала, Анудж на тебе из-за глаз твоих прекрасных женился? Из-за улыбки? Из-за того, как ты танцуешь? — Он снова хохотнул, довольный собой. — Земля, бхабхи. Земля! Пять акров на трассе Агра — Дели. Вот твоё приданое. Остальное — приятное дополнение.

В столовой стало очень тихо. Так тихо, что было слышно, как на кухне капает вода из крана.

Моника перевела взгляд на Ануджа. Тот сидел, уставившись в тарелку, и его челюсти были сжаты так, что желваки ходили под кожей.

— Это правда? — спросила она тихо.

— Конечно, правда, — ответил за брата Викрам. — Спроси у отца. Спроси у тёти. Все знают. Одна ты, как дура, верила в сказку про любовь.

— Я сказал: закрой рот! — рявкнул Раджендра, ударив кулаком по столу. Стаканы подпрыгнули, дал выплеснулся на скатерть.

Викрам заткнулся, но было поздно. Слова уже были сказаны. Они повисли в воздухе, как ядовитый газ, и Моника вдохнула их полной грудью.

Она аккуратно поставила чашку на стол. Вытерла руки о передник. Повернулась и вышла из столовой, не сказав ни слова. Никто не попытался её остановить.

В их спальне она села на кровать и стала ждать. Она не плакала. Слёзы придут позже, когда она останется одна. Сейчас внутри была пустота — звонкая, ледяная пустота, в которой эхом отдавались слова Викрама. «Земля. Пять акров. Вот твоё приданое».

Через десять минут в комнату вошёл Анудж.

— Моника.

Она подняла на него глаза. Он стоял в дверях, и лицо его было странным — смесь вины, раздражения и чего-то ещё. Чего-то, чему она пока не могла подобрать названия.

— Это правда? — повторила она.

— Послушай…

— Нет. Не «послушай». Ответь. Это правда? Ты женился на мне из-за земли?

Анудж шагнул к ней, опустился на колени, взял её руки в свои. Его ладони были горячими и влажными.

— Это не то, что ты думаешь, — сказал он быстро. — Да, мой отец… да, у нас есть проблемы с бизнесом. Да, земля важна. Но это не значит, что я тебя не люблю! Я полюбил тебя! Правда полюбил! Просто… просто сначала было одно, а потом другое. Разве так не бывает? Разве любовь не может вырасти из расчёта?

— Из расчёта? — повторила Моника, и голос её задрожал. — Ты говоришь о моей жизни, как о сделке. Как о покупке. «Сначала было одно, потом другое». Что «другое», Анудж? Что ты ко мне чувствуешь на самом деле?

— Я чувствую, что ты моя жена! — Он сжал её руки крепче, почти до боли. — Я чувствую, что хочу быть с тобой! Разве этого недостаточно?

— Я не знаю, — прошептала она. — Я уже ничего не знаю.

Анудж притянул её к себе, обнял, зарылся лицом в волосы. Он шептал извинения, клятвы, признания. Он говорил, что она — лучшее, что случилось в его жизни. Что отец действительно давил на него, но теперь всё изменилось. Что он не представляет жизни без неё. Что он никому не позволит её обидеть.