Шереметьевские кубинцы

Обойдя самый большой и богатый магазинами терминал в Шереметьево, купили негазированной воды по цене «Чинзано» и сели на свободные кресла ожидания немного вдалеке от выхода на посадку. Я страдаю болезнью, которая называется приехать на вокзал или в аэропорт за три часа до необходимого. Это пару раз спасало мои поездки, но все остальные сотни раз это приводило к томительному безделью среди временных случайных людей в дефиците солнечного света, сна и пищи. Моя семья страдает от моей болезни не меньше меня, так как я каждый раз убеждаю их взять такси раньше, проснуться раньше, уснуть раньше, собрать чемодан раньше, чтобы приехать и сидеть ждать у закрытых ворот. Всё повторилось и сейчас. Сидели и вспоминали ленивого таксиста, что никуда не торопился и даже ни разу не подрезал никого по пути из Внуково, где мы живём, в Шереметьево откуда улетим. Цветные огоньки в ночи за стеклами терминала тоже катились лениво. Постепенно заявились и прочие пассажиры, пустые места между людьми уплотнились. Нас начали тихонько окружать кубинцы. Эти невысокие, ненизкие, нетолстые, в цветах кожи от начинки «Орео» до печенья «Орео», всё подходили и подходили, пока мы не стали сидеть с ними спина к спине. Молодёжь, одетая в стиле наших 90-х. На каждой вещи, футболка это или сапоги, главное – бренд. Огромные буквы D&G, Adidas на золоте скопились рядом. Часы пассажиров были непременно цвета трона махараджи и размером с пончик. Кроссовкам позавидовал бы любой американский рэпер. Когда кого-либо закидывал вверх руки чтобы размяться, сидя в кресле мы видели по 6-8 массивных печаток жёлтого металла, как будто шарниры робота. Кроме яркости одежды люди принесли с собой шум. Все как один они разговаривали по видеосвязи не используя наушники. Кричали в коробочку телефона, махали ладошками и им кричали и махали в ответ. Разговоры длились десятки минут и после завершения начинался новый вызов. Уставшие от общения слушали музыку или листали ТикТок и тоже без наушников. Смеялись над роликами и подпевали. Каждый такой телефононосец рождал шум на целый подъезд, а вокруг нас их было уже два десятка. Люди цвета кофе с молоком и без всё прибывали и прибывали, и я начал уже сомневаться, что кроме нас в Варадеро летит ещё хоть какой-то турист. Кубинцы дефилировали в кожаных куртках и гремели браслетами отчего становились похожими на цыган. Спрятаться от них можно было только в магазине и туалете. Но воду мы уже попили и умылись, так что приходилось превращать своё терпение в любопытство. Я, изучающий испанский, пытался вслушаться в речь и улавливал отдельные знакомые слова. Однако первое столкновение с кубинским испанским оказалось катастрофой. Скорость речи была фантастической. Они словно издевались, не может живой человек говорить так быстро. Даже супруга моя, незнакомая с испанским, заметила, что понять что-то мне не удастся. Грусть от языкового барьера, каковой я надеялся преодолеть в поездке усилилась, когда масса людей образовала очередь на посадку. Я увидел реку из иностранцев с массивной ручной кладью, размером, вдвое превышающим наш сданный чемодан, что покорно стояла лицо-затылок и не пропускала редких бледных туристов. И они продолжали разговаривать на непонятном пулемётном языке. Мы вписались с медленный поток, между огромными надписями «Chanel» и «Nike», но я не был уверен, что нам достанутся места или полка. Через минут двадцать стояния на месте к нам вдруг подошла работница аэропорта и молча повела нас ко входу в рукав. На её лице было написано, что она не любит кубинцев, возможно даже и всех небелых, возможно даже по ночам она их сжигает на кострах. Наша семья покорно прошла вперёд всей очереди глазами поблагодарив женщину в униформе за её странное поведение. Оказавшись в почти пустом самолёте, мы ещё долго ждали пока поток войдёт, разместиться и хоть немного утихнет вместе с ухудшающимся доступом к Wi-Fi. Салон имел формулу 3-4-3 и мы приятно разместились на АВС с дочкой у окошка и мной у прохода. И сколько бы не звенели серьги на каждом из входящих, почти на всех мужчинах включительно, сколько бы не ходили взад-вперёд лосины в розовых ботинках, пассажиры расселись и захотели взлететь. Однако тут произошло то, чего я всегда ждал в самолёте и дождался в этом моём 123-м в жизни рейсе. По громкой связи произнесли: «Если в салоне есть медработник, пожалуйста, подойдите…»

Забота и маята

Медработником я был довольно давно. Интернатура и ординатура по хирургии, годы работы в гнойной хирургии, комбустиологии, кафедральная работа, исследовательская, был близок к самоутверждению в проктологии и травматологии. Да и сейчас работаю на стыке бизнеса и медицины, хоть завтра могу выйти в поликлинику в Ясенево или на дежурство в сельскую больницу. И всегда садясь в самолёт я ждал этого киношного момента. После объявления по громкой связи я один среди сидящих встал и направился к стюардессе, ближайшей ко мне, в сторону бизнес-отсека. Жена такой же медработник, она благословила меня на миссию, поскольку знала, что я ждал этот вызов. В шуме работы двигателей я представился врачом. Стюардесса отвела меня в бизнес-класс, где ещё одна женщина стояла с вопрошающим взглядом и тоже оказалась медработником. Ну да, где же ещё быть элите общества, как не в бизнесе. Я поинтересовался у вопрошающей взглядом, кому из уютно устроившихся в огромных креслах стало нехорошо. Она извинилась и сообщила, что здесь у всех всё хорошо, она сама ждёт пока ей укажут на больного. Тут к нам вернулась девушка в униформе и сказала, что нужно идти назад в эконом, там ребёнок упал, что-то с рукой. Я пошёл за стюардессой практически до собственного места 25С, где стоял высокий мужчина, рассказывающий соседям о падении сына. Медработник из бизнеса с нами не пошла. В общем, понятно, её специализация не в эконом-салоне. Таким образом я остался один на один с этим мужчиной, стюардесса тоже растворилась. Высокий этот тип мне был уже знаком. На посадке он без конца подходил к людям, то в одном, то в другом углу и рассказывал им что-то, затем переходил к следующим. Рассказал он и мне свою историю. «Шли-шли, тут малыш как упадёт, держу-держу, повис на руке, больно ему теперь». Я попросил показать малыша, сказав, что я хирург. «Отлично, а Вы детский или нет? Отлично!» – ответил высокий, и указал куда-то на три ряда вбок, сам же перешёл к следующей жертве и продолжил рассказ, как шли они с сыном шли, а тот возьми да упади. Я перелез через ряды, по пути впервые применив испанский для ускорения перемещения тел и оказался у двух мальчиков и апатичной мамы между ними. Младший, наверное, возрастом в год, плакал и во время суетливых движений щадил правую руку. Я осмотрел руку, вторую, нашёл, что явных признаков переломов крупных костей, вывихов нет, грудь-живот не болят, головой не бился. Область предплечья и запястья всё же реагировала, но без ран, отёка, воспаления, деформации. Вспомнил я даже про треугольник Гютера, хотя в тот момент имя автора не всплыло, только клинический смысл. Моё заключение было – ушиб. Чтобы слышали любопытные соседи по ряду уже смотрящие на часы, я сообщил громко стюардессе и родителям своё мнение. «Ушиб, можно повязку и лететь». В этот момент рядом оказался высокий папа, по пути к следующему слушателю истории о падении детей. Ему я объяснил ситуацию, честно сообщив, что рентген точнее моего осмотра. Мама мальчика молчала как овощ, стюардесса намекала, что и на Кубе есть врачи, можем лететь, папа рассказал об их крутой страховке на все случаи жизни, но попросил вызвать скорую и ушёл по рядам в закат. Через 10 минут подошли члены медбригады, которых я идентифицировал как молодая «врачиха» и пожилая «сестрица» с ящиком лекарств, на основании того, что ящик тащила пожилая. Это были штатные работники аэропорта. Осмотрев молчащую овощную маму, выслушав меня, они живо стали интересоваться как погода на Кубе и какие сейчас требования по въезду. Руку они не смотрели, предложили родителям госпитализацию, сняться с самолёта. Идею поддержали соседи по салону. Проходящий мимоходом папа отказался сниматься и ушёл с сторону бизнес-класса, где вероятно ещё не рассказывал свою историю. Я попросил бригаду сделать из чего-нибудь иммобилизацию для ручки и подписать у родителей отказ. «Врачиха» погналась за высоким с авторучкой, а «сестрица» открыла ящик чтобы доказать мне, что у них есть только картонные детские шины, но они слишком большие для этой ручонки. Пока я вертел странный картон явно из переработанной туалетной бумаги и думал можно ли его поломать-разрезать, «сестрица» догадалась использовать деревянный шпатель и начала прибинтовывать его, а «врачиха» вернулась с заветной подписью. Я упросил оставить нам ещё бинтов и шпателей в дорогу. Иммобилизация на перевязи получилась неплохо и я вернулся на своё кресло пересказывать семье диалоги не слышные в шуме турбины. Папу ещё какое-то время ловили по проходам. Оказалось, что он уже поменял историю падения на историю о том, что кубинцы загрузили слишком тяжёлый багаж и мы никуда не полетим, так как превышена масса самолёта. Капитан судна извинился за задержку рейса и мы начали руление к взлётной полосе.

Правши и левши

Попытка сразу погрузиться в плейлист не удалась. Гул самолёта забивал низы и верхи, слышно было только вокал. Как будто я слушаю чтение стихотворения вместо песни. Никакого журнала в кармане кресла не было. Бумажную книгу мы не взяли, электронные отчего-то читать не хотелось. С женой мы стали изучать экран, встроенный в кресло спереди и пульт управления к нему. Знакомые с системой по перелётам в Лондон мы очень удивились тому, что экран бутафорский. В контуре дисплея была просто плотная серая наклейка. Достаточно было её отодрать за уголок чтобы понять, что «телевизора» там нет и кина не будет. Пульт же оставался просто игрушкой, хотя на нём работали кнопки вкл/выкл освещения над креслом и кнопка вызова стюарда. На соседних русско-кубинских местах люди занимались тем же. Сначала аккуратно, затем смелее, отдирали наклейку монитора чтобы разочароваться финально. И тут я заметил, что почти у всех наклеек уже есть следы взлома и находятся они в правом нижнем углу. Редко у кого в левом нижнем. Возможно это отличие зависит от того правша или левша отклеивал покрытие псевдомонитора. У меня были следы взломы правши и их я усугубил. Дочка завидно вырубилась и более-менее выглядела спящей половину полёта. Заранее купленные подушки под шею не помогали, но и не делали просиживание времени хуже. Очень грело то, что купленные в интернет-магазине они были в пять, в пять, Карл! раз дешевле, чем встреченные нами в дьюти-фри-зоне и к тому же очевидно лучшего качества. Еда и прочая самолётная рутина не стоит пересказа. Но вот поход в туалет… Полетав над миром достаточно лично я никогда ещё не был в туалете самолёта, в отличие от моих членов семьи или коллег с кем посчастливилось быть в воздухе. Максимальный мой перелёт до этого дня был 4,5 часа и я не посещал туалетный отсек. Но 12-часовой перелёт подвёл черту под этим долгим периодом. Однажды я всё-таки посетил. Ожидания мои были куда хуже, чем реальность. Сравнивать я мог только с поездом и сравнение это было в пользу самолёта, если не считать площади. Дырочка для стока в унитазе имела малое отверстие и как бы загнута была вправо. Этот факт единственное интересное, что я вынес из посещения. Ни дурных запахов, ни грязи, ни курящих, ни пьющих, ни большой очереди я не встретил. Не успели меня достать бродящие туда-сюда кубинцы, ноющие дети, жажда и боль в шее, как мы начали снижаться. Полёт в сторону Кубы прошёл удивительно легко и куда как выше ожиданий. Вся ломота в спине, ногах и шее, я надеялся, должна была совершенно улетучиться при первом взгляде на океан. Вовремя снятые кроссовки не только явили миру цветовую пару носков и обуви, но и предотвратили ряд жалоб на отёки и скованность. Перед самым приземлением я ещё раз улыбнулся в душе своей любви к планированию. Всем раздали санитарные карты для заполнения. Новая фишка, вызванная необходимостью контроля коронавируса. На двух листах А4 нужно было заполнить персональные данные на английском слэш испанском. Я скачал формы заранее, заполнил дома и сейчас просто извлёк их из рюкзака для сверки шаблонов. Там же лежали ещё три экземпляра чистых и четыре авторучки. Это выдало бы во мне уже больного человека, но об этом никто не узнал. Убедившись, что шаблоны одинаковые я приготовился к посадке.

Трафаретная строгость