А дело было так: я учился в седьмом классе одной очень средней школы и был влюблён в девочку из параллельного класса, которую звали Катя Сорока. Вернее, влюбился я в неё раньше, классе в шестом или даже в пятом, просто мои чувства к ней достигли своего апогея именно к седьмому. Нет никаких сомнений, что я действительно её любил. То не было ни мимолётным увлечением, ни обычными школьными переглядками или чем-то в этом роде, а было самым настоящим, тяжёлым и совершенно непереносимым чувством, которое очень сложно таскать в себе, особенно мальчику тринадцати лет. Тогдашнее моё состояние довольно точно описывала фраза из какого-то французского, что ли, фильма: «Мальчик у вас маленький, а любовь у него большая».

Как бы там ни было, весь смысл моего существования тогда умещался в тоненькой блондиночке с большими карими глазами, эдакой Дюймовочке, которую в её классе из-за фамилии прозвали вороной, хотя ничего вороньего в ней отродясь не было. Я ею грезил, я болел ей, или, как говорят сейчас: подсел на неё. И это, кстати, очень правильное выражение, поскольку моя любовь была подобна наркотическому дурману; и как любому наркоману мне была нужна ежедневная доза – я обязательно должен был увидеть Катю хотя бы один раз в день – в противном случае к концу дня начиналась ломка.

Чтобы не сдохнуть, мне приходилось на переменах таскаться по школе, с целью хотя бы мельком взглянуть на мою любовь, да так, чтобы никто этого не заметил. У меня было несколько контрольных точек: около их классного кабинета, у столовой и в районе раздевалок. Был, конечно, железный вариант – подождать Катю после школы, но у меня вечно не было времени – я постоянно куда-то спешил: то на волейбольную секцию, то в музыкальную школу, то ещё куда… Вы уже, наверное, поняли, что просто подойти к ней и заговорить у меня не хватало духу.

Вот так всё ни шатко, ни валко и развивалось, пока осенью не случилось страшное: объект моего обожания – моя прекрасная Катрин – вдруг перестала ходить в школу. Сначала я не придал этому особого значения – ну, заболела, с кем не бывает, через неделю выйдет – но ни через неделю, ни через две, ни даже через три она не появилась. Мне оставалось только одно – ждать, и я ждал… Каждый день приходил в школу и ждал, что она вдруг появится. У парадного входа в школу ждал, ждал у столовой, у их классного кабинета тоже ждал… Это утомляло и бесило. Мне уже стали мерещиться разные страхи, вроде того, что она с родителями переехала в другой город, и что я уже никогда не увижу предмет своих мечтаний, пока совершенно случайно мне не посчастливилось услышать один учительский разговор.

– А что там с Катей Сорокой, вы не знаете? – спросила учительница географии учительницу химии.

– Она сильно заболела, – ответила химичка, чуть понизив голос. – Сначала лежала в больнице, теперь дома.

– Да вы что! А что с ней случилось? – обеспокоенно поинтересовалась географиня.

Ответа я, к сожалению, не расслышал, поскольку учителя перешли на недоступный для распознавания нормальным человеком учительский шёпот.

Стыдно признаться, но я, скорее, обрадовался, чем огорчился услышанному. Болезнь – это, конечно, плохо, но всё же лучше, гораздо лучше переезда в другой город! Я полдня ходил и улыбался, как та девочка в каске из анекдота, которой на голову упал кирпич. Ситуация, вроде бы прояснилась, мои страхи отошли на исходные позиции, но просто так сидеть и ждать Катю дальше, я дальше не мог – мне надо было что-то делать. Вот только что?

Переваривая дома полученные разведданные, я внезапно понял, что единственно возможным моим действием в этой ситуации было бы написать Кате письмо. Мысль была хорошая, даже прекрасная, но для её реализации надо было всего ничего, узнать её адрес. Но как? У меня была всего одна ниточка, ведущая к Кате – её одноклассница Ленка Шишкина, с которой мы вместе занимались в музыкальной школе. Мы с ней обычно сидели рядом на сольфеджио и, чисто теоретически, я мог бы спросить адрес у неё, но тогда бы моя тайна неминуемо раскрылась со всеми вытекающими для меня последствиями. Я отмёл этот вариант как тупиковый и стал думать дальше. По правде сказать, я всю башку себе сломал, решая, как бы узнать заветный адрес, пока мне снова не помог случай.

Это произошло после уроков в кабинете математики. Я зашёл туда, чтобы узнать у нашей математички, Светланы Михайловны Фаустовой, которая была у Кати классным руководителем, результаты самостоятельной. В кабинете никого не оказалось, я прошёл внутрь и от нечего делать подошёл к учительскому столу, а там… а там лежал журнал, на котором было написано: «7 «Б» класс»! Я чуть не подпрыгнул от радости – план возник в моей не особенно тогда умной голове сам собой. Оглянувшись на оставшуюся открытой дверь, я раскрыл журнал и начал спешно пролистывать его исписанные страницы, пока ближе к концу не наткнулся на список учеников 7-го «Б», то есть Катиного класса. Повёл дрожащим пальцем сверху вниз и между Смирновым и Суриной обнаружил искомое: Сорока Екатерина Геннадиевна. Перевёл взгляд на правую половину разворота, где были адреса учеников, и впился глазами в Катин, изо всех сил стараясь его запомнить. Вдруг в коридоре послышались приближающиеся шаги. Я молниеносно закрыл журнал и развернулся на сто восемьдесят градусов.

– Сомов, а что ты здесь делаешь? – удивлённо спросила вошедшая в кабинет Светлана Михайловна.

– Вас жду, – ощущая шевеление волос на макушке, ответил я, – хотел узнать, проверили ли вы нашу самостоятельную?

– Ещё не проверила, – с улыбкой произнесла Светлана Михайловна. – Беги домой, завтра на уроке всё узнаешь.

Я сделал расстроенное лицо, будто бы услышанное меня сильно огорчило, попрощался с математичкой и на плохо гнущихся ногах вышел из класса. Только в коридоре мне удалось нормально вдохнуть и нормально выдохнуть – сердце колотилось, как стиральная машина на «отжиме». А спустя минуту я уже был в туалете и на последней странице первой попавшейся в портфеле тетрадки записывал заветный адрес – это была первая в этой истории победа, которую мне ещё предстояло развить. Или запороть.

С того момента я принялся писать Кате письмо. Дело это оказалось мне совершенно новым и непонятным. Что писать? О чём писать? «О снах? О книгах?» Да я понятия не имел, что можно написать любимой девочке!

И хотя тогда законы диалектики мне были не ведомы, я, тем не менее, решил взять количеством. Если мне не изменяет память, я накатал порядка пятнадцати-двадцати вариантов послания, один из которых каким-то образом попал в «Журавлёнка». К сожалению, ни один из написанных мной шедевров эпистолярного жанра так не был отправлен. Вы спросите, почему? Да потому что я попросту не решился это сделать. В смысле, сдрейфил.

– А, проще говоря, зассал, – произнёс я вслух.

Проблема была в том, что мне категорически не нравилось то, что выходило из-под моего пера. То есть, когда я писал письмо, его содержание казалось мне очень даже неплохим, а иногда и просто гениальным, но по прошествии некоторого времени я понимал, что написал очередную фигню. Я просто не мог это отправить адресату. Мне было стыдно…

Хотите знать, что было дальше? Извольте: время шло, а Катя так и не появлялась в школе. Я упражнялся в эпистолярном своём, прости, господи, онанизме, пока спустя два месяца с момента её исчезновения, не узнал от той самой Ленки Шишкиной, что произошло то, чего я боялся изначально – Катя с родителями переехала в какой-то другой город. Помню, я чуть не хлопнулся в обморок, когда новость эта дошла, наконец, до моего неокрепшего мозга. Ленка испуганно посмотрела на меня и поинтересовалась, всё ли у меня в порядке. Я ответил, что лучше не бывает, хотя сам был близок к немедленному отлёту в Страну Вечной Охоты. Надо ли говорить, что я не спросил, в какую именно школу перевели Катю, и почему так получилось.

Горю моему не было конца. Я не мог представить, как с этим жить дальше, да и вообще как дальше жить. Придя домой из музыкальной школы, я разревелся, как маленький. Это был провал, это был конец. Я переживал удар долго и тяжело – буквально рвал себя на части собственными зубами. Это заметили мои родители, но на все их расспросы я отвечал уклончиво – посылая их куда подальше, за что впоследствии мне было невероятно стыдно. Но потом случилось неизбежное – моя любовь начала постепенно улетучиваться, как воздух из худого воздушного шарика. Она ещё жгла изнутри, но со временем я стал замечать, что вспоминаю о Кате всё реже и реже, и воспоминания эти уже не сжимают грудь так, как раньше. А в один прекрасный момент перестал о ней думать вообще. Раз – и всё. Наверное, я просто вырос из своей детской любви, как из старых кроссовок.

Это был конец истории. Что называется, CUT.

«Интересно, а где она сейчас? – подумал я, вернувшись из прошлого в собственное кресло. – Как выглядит, чем занимается?»

Я посмотрел как бы внутрь себя и понял, что не вспоминал о ней все эти годы, хотя о других моих бывших думал регулярно и имел обо всех довольно точные сведения (в основном, благодаря болтливым знакомым и социальным сетям). И это озадачивало. Такая была любовь, и так бесследно всё исчезло.

А вот что было бы, если бы я отправил письмо по заветному адресу и получил бы положительный ответ? Вот что было бы тогда? Стали бы мы с Катей встречаться или нет? Переросла бы детская влюблённость в глубокое взрослое чувство, ради которого, по мнению некоторых мастеров художественного слова стоит коптить небо на этой планете, в смысле, жить? Или, всё-таки, нет? Понятно, что ответить на этот вопрос было невозможно. Как и любая другая нереализованная возможность эта так и осталась всего лишь нереализованной возможностью… И осознание этого убивало.

Я посидел немного, слушая шум внутри собственной головы, потом посидел ещё, и вдруг оттуда донеслось:

– А почему бы не попробовать сейчас?

Я узнал этот голос, он принадлежал маленькому хвостатому существу красного цвета из моей головы, у которого на голове маленькие рожки, на нижних конечностях – копыта, а на кончике хвоста – острый коготь.

– Ну, так почему бы не попробовать? – снова спросил он.

– А если она замужем? Если у неё куча детей, и она не помещается на трёх стульях?

– А если, нет? – парировал чертёнок. – Вдруг она одинока, хороша собой и жаждет приключений?

– Да она меня, наверное, не помнит, – втянулся в разговор я, – столько лет прошло!

– А вот ты и узнай! – сказал мой оппонент и исчез.

«А ведь и правда, единственный способ это узнать – её найти!» – мысленно заорал я себе в ухо.

Несмотря на кажущуюся простоту, эта нехитрая мысль в буквальном смысле слова сразила меня наповал. Я вырвал свою задницу из тёплых объятий кресла, вернулся на рабочее место и полез в интернет. Забил в поисковой строке браузера её имя, фамилию и отчество в кавычках и… ничего не нашёл. Вообще ничего. Как говориться: «в списках не значится». Попробовал ещё, набирал в поиске рядом с её фамилией название города, где мы выросли, потом бегло потрусил соцсети, искал по картинкам, надеясь, что смогу узнать её через столько лет, потратил на это занятие уйму времени, но так ничего и не нашёл.

Я отъехал вместе со стулом от экрана, завёл руки за голову и уставился в покрытый трещинами потолок. Было понятно, что быстро найти её не получится. Начнём с того, что у неё теперь, наверняка, другая фамилия, это раз. Жить она может где угодно, в том числе и за границей, это два. И, самое главное, за прошедшие с момента нашей последней встречи двадцать с лишним лет она могла запросто измениться до неузнаваемости…

«Самое паршивое, – думал я, – что у меня очень скудные данные для поиска. Что вообще мне известно? Имя, отчество и фамилия (которая, скорее всего, уже сменена) и ещё адрес…»

Тут Меня словно укололи шпагой в самое уязвимое место.

– А какой у неё был адрес? – произнёс я вслух, понимая, что его-то я и не помню.

Точнее, помнил я только улицу – Лубашевского – а дом и квартиру – нет. Вообще. Я напряг память, я обхватил руками голову, я потёр виски одеколоном, но всё тщетно. Представляете, адрес, добытый в своё время с таким трудом, оказался потерян в глубинах моей дырявой памяти, погребён под наслоениями всякой ненужной информационной ерунды и мыслительного шлака! Это было немыслимо! Видимо, старость, которая, как известно, не радость, уже дотянулась до меня своей дряхлой, но твёрдой рукой.

Мне, конечно же, вспомнился анекдот про провалы в памяти, но смеяться при этом не хотелось.

«Это оплеуха от времени, не более», – подумал я и бросил взгляд на часы, и – о, ужас! – была уже почти половина двенадцатого, а у меня, в моём дурдоме под названием «Любовный карамболь – 2» не то, что конь, вообще никто по-настоящему не валялся!

Я бросил всё и чудовищным усилием воли заставил себя вернуться за компьютер. Там я, не отрываясь, как будто мне надо было завтра сдавать редактору весь сценарий, напечатал шесть страниц, на которых Вадим успел прийти домой и довольно посредственно отбрехаться от жены по поводу своего долгого отсутствия (жена что-то заподозрила, но тему развивать не стала), а Олеся в это время позвонила маме и утвердилась в своём решении залететь от Вадима, с целью увести того из семьи (дура набитая, обыкновенная, 1 шт.).

Очистив таким образом до зеркального блеска собственную совесть, я решил, что теперь имею полное право поесть, тем более что время уже было самое что ни есть обеденное, а завтрак я по своему вечному разгильдяйству пропустил. Я ринулся было к холодильнику с намерением достать оттуда, а после разогреть и с удовольствием употребить остатки вчерашнего плова, но искомого внутри не оказалось. Разочарованию моему не было предела. И даже не потому, что плова в холодильнике не было, а потому, что я забыл о том, что его там нет! А не было его там потому, что я его съел вчера на ужин, нарушив, таким образом, данное самому себе обещание не есть на ночь жирное…

Готовить совершенно не хотелось, поэтому я предпринял обычный для таких случаев манёвр – оделся, вышел из дома, пересёк заставленный машинами двор и вошёл в знакомое и проверенное заведение со странным названием: «Пространство и время».

«Пространство и время»

Внутри заведения меня окутал тёплый съестной аромат, запотевшие очки сделали окружающий мир мягче, и настроение моё моментально улучшилось. Я взял из стопки пустой поднос и пристроился в хвост небольшой очереди таких же, как и я – голодных обитателей северного мегаполиса.

«Всё-таки великая вещь – сытый желудок, думал я, уже сидя за столиком, рассчитанным на двоих. – Стоит человеку поесть, и он из дёрганного невротика мгновенно превращается в довольного жизнью бюргера, и нет ему уже ни до чего нет дела, кроме, может быть, как до отсутствия зубочисток в столовом наборе…»

Я с удовольствием поглотил фирменный рыбный салат, предварительно посыпав его мелкими сухариками из забавной баночки, которая здесь полная всегда стоит на раздаче; затем расправился с первым блюдом – очень приличной для общепита солянкой, налитой в милую моему сердцу расписную пиалу, беспричинно называемую некоторыми несознательными москвичами супницей, после чего сделал небольшой антракт – я всегда делаю небольшой перерывчик между первым и вторым, так уж повелось.

Я откинулся на мягкую спинку диванчика, на котором сидел, и окинул взором окрестности. Взгляд мой поблуждал сначала по интерьеру, немного задержался на маленькой девушке в белом поварском колпаке, шустро работающей на раздаче, а после прошёлся по посетителям, многие из которых были мне знакомы в лицо. Вдруг из-за соседнего с моим столика поднялась высокая рыжая девица и, оправив на ходу не по сезону короткую юбку, проследовала в туалет. Я, естественно, проводил её взглядом, отметив про себя, что ноги у неё длинные, каблуки сапог высокие, а колготки или рейтузы имеют весёленькую расцветку «в ромб», как у Арлекина.

Дверь туалета хлопнула, и смотреть стало больше не на что. Мой взгляд, как это обычно бывает, устремился внутрь, то есть в себя. Я стал размышлять о том, что произошло утром: начал с телефонного разговора, продолжил Лёхиной просьбой и когда перешёл к находке на шкафу, в моей голове как-то сама собой собралась картинка: я увидел перед собой сцену школьного актового зала, на которой стояли одетые в самодельные костюмы мои бывшие одноклассники и одноклассницы. Посередине стоял я сам в костюме не то шута, не то менестреля, в руках у меня была гитара.

– Вот сцена, актёры и зрительный зал! – запел я баритональным тенором, которого у меня отродясь не было.

– Играй, менестрель, играй! – подхватили те, кто стоял рядом со мной.

– Спектакль сегодня нас вместе собрал! – продолжил петь я, а ребята снова затянули: – Играй, менестрель, играй!

Дальше мы уже все запели хором:

Король и принцесса, разбойник и шут,

Играй, менестрель, играй!

Для вас в этот вечер на сцене живут,

Играй, менестрель, играй!

Тут я бросил взгляд в зрительный зал и в одном из последних рядом увидел Катю! Она сидела рядом со своей мамой и с улыбкой смотрела на меня. Глаза в глаза. Господи, как она была прекрасна! Боже мой, как же я в неё влюблён! И в её глазах тоже, несомненно, читалась любовь!

Я почувствовал, как у меня сначала защемило, а потом стало заметно чаще биться сердце. Затем появилось чувство жара, задрожали руки, а потом и всё тело. Я не особенно испугался, поскольку подобное со мной уже случалось, набрал в лёгкие побольше воздуха, в попытке подавить приступ, но стало только хуже. Когда ко всему прочему добавилось головокружение и темнота в глазах, я понял, самое время паниковать – открыл рот, чтобы позвать на помощь, но тут всё прошло, как и не было. Более того, мне стало гораздо лучше, чем было до.

– Простите, у вас не занято? – услышал я прилетевшую откуда-то извне фразу.

Я сначала не понял, что фраза эта относится именно ко мне, а не к кому-то другому. Меня ещё не до конца отпустило переживание приступа непонятной дурноты. Только после того, как она, эта фраза, прозвучала второй раз, до меня дошло, что объектом вопроса являюсь именно я.

Я поспешно вывернул глаза наружу и увидел перед собой молодую, слегка взлохмаченную шатенку с подносом в руках. На ней был серый свитер с горлом и джинсы, из бокового кармана которых торчал мобильный телефон. На носу болтались готовые вот-вот съехать на поднос ещё не до конца отпотевшие с мороза очки.

– Я спросила, можно ли к вам подсесть? – несколько смущённо сказала женщина. – Просто тут все остальные места заняты…

– Конечно, садитесь! – ответил я и зачем-то вскочил. Затем также поспешно сел.

Смущение на лице женщины сменилось доброй улыбкой.

– Я, должно быть, оторвала вас от каких-то важных мыслей, – сказала она, усаживаясь.

У меня перед глазами ту же пронеслись остатки недавнего видения. Маски, костюмы, стихи…

– Да, есть такое дело, – ответил я.

– Тогда извините, могу компенсировать компотом.

– Нет уж, спасибо, мне своего достаточно, – сказал я и усмехнулся – предложение её меня развлекло, будто мы были не в кафе, а в школьной столовой.

«Кстати, о школьной столовой, – подумалось мне, – что же мне такое привиделось?»