Прошло без малого два года, в течение которых меня не покидали тревожные чувства, ничуть не ослабляемые потреблением алкоголя и наркотиков. После одного из успешных и многолюдных концертов нашей группы Шум тростника из администрации сообщили, что меня хочет увидеть один из моих давних поклонников и знакомых. Я просил провести его в свою гримерку и оставить нас. На пороге появился рослый человек в костюме не первой свежести, прячущий свое лицо за огромным букетом черных роз. «Кто Вы? – спросил я, вдруг ощутив в своем горле горький горячий комок». «Тебе ли не знать меня, щенок! – отвечал скромный господин и, бросив со всего размаха букет мне в лицо, завопил. – Эти розы – твоя кровь. Ты зачем украл мое стихотворение, молокосос, и теперь колесишь с ним по Корее, Японии и Филиппинам?». «Витя», – попытался я, умоляя, оправдательно обратиться к гостю, как в то же мгновение на меня обрушился град сильных кулачных ударов. Я упал, на шум и крик сбежалась охрана, бывшего советского офицера сдали в полицию, правда, затем вскоре отпустили, вменив штраф за хулиганство. Со своей стороны, я отказался подавать на него заявление в криминальную полицию по очевидным причинам: на нем настаивали музыканты и солисты уже в два раза выросшей моей рок-группы, хотя мне стоило заранее им рассказать об истинном происхождении нашего главного хита, на котором мы заработали много денег, да и в репертуарной программе песня «Под одинокой сосной» обозначалась под моим авторством слов и музыки. На следующем концерте группы в Сеуле Пак Ван Ин оказался на первом ряду, слегка продемонстрировав мне пару раз в стальном спокойствии, когда я исполнял этот знаменитый хит, советский пистолет «ТТ» во внутреннем кармане своего измятого серого пиджака.
Франциск Хонг-Йонг (1906–1913), старейший корейский епископ диоцеза Пхеньян, подвергшийся гонениям со стороны северокорейских властей
Как это великолепно все же, думалось мне, убить за поэзию, стихотворение, песню; чем не сюжет для японского театра Кабуки, когда самурай, будучи поэтом-хэйдзином, мог обнажить свой меч-катану, защищая честь своего хокку, рассматриваемого им в качестве сущностной эстетической, этической и даже религиозной ценности. По-видимому, такой у нас с японцами духовный архетип, позволяющий, с одной стороны, вызывать инфернальное оцепенение душ, что проявилось на примере японского империализма, с другой стороны, оригинально перерабатывать на свой лад все достижения человеческой цивилизации. В подобном оцепенении мы оказались вдвоем с Витей: только я чувствовал оцепенение жертвы, а он мстителя и охотника. Это обоюдная связь помрачения, помрачения не только в бою, но и в искусстве. Отсюда высокая, как мне представляется, но спокойная экстатичность японской и корейской культуры. Следующие два месяца для меня превратились бы в кромешный ужас, если бы не оное оцепенение, условно мной воспринятое в качестве жертвы, а потому ставшее таким же наркотическим снадобьем, как опиумный дым, чередуемый с крепким алкоголем. Я принял правила игры, навязанные Пак Ван Ином, будучи преследуемым в адской погоне. Я научился чувствовать преследователя, а он преследуемого. Наши пути снова сошлись во второй половине августа 1965 года на территории древнего сеульского парка Донме, примерно в ста пятидесяти метрах от знаменитого одноименного конфуцианского святилища. Я быстро брел по боковой парковой дорожке в направлении к центральной аллее. Не доходя до нее, наверное, около тридцати метров, я вдруг заметил молодую корейскую семью (пара с двумя дочками, приблизительно восьми и десяти лет), расположившуюся на скамейке справа и исполнявшую последний куплет нашей песни с Пак Ван Ином:
И на закате уже, такт двух сердец разорвавши,
Мы разлучимся с тобой, разной дорогой спеша,
Вскоре чтоб встретиться вновь,
Свежести утра вкушая под одинокой сосной
В сени заснеженных гор.
Еще мгновение, резкий шорох прыжка в мою сторону слева, и я почувствовал мертвенный гладкий холод дула пистолета «ТТ» на своем затылке, и вкрадчивые слова полушепотом пронзили мой мозг сзади: «Ну что, сволочь, сейчас умрешь». «Витя», – сказал я спокойно и крайне безучастно, как будто было все уже окончательно предрешено. Молодая семья застыла в онемении от подобной ошеломительной сцены, которую ее члены могли наблюдать разве что в драматическом театре, да и то пару раз в жизни. «Занавес», – вымолвил пока уверенно бывший советский офицер. Дальше все развивалось стремительно: я почувствовал, что пистолет быстро съехал с моего затылка, а Пак Ван Ин, как бы сложившись и съежившись, рухнул на плитку парковой дорожки, запечатлевши свое лицо предсмертной маской ненависти и презрения. «Витя, Витя!» – кричал я, усердно стараясь оживить своего собрата по опиумным ночлежкам вместе с подоспевшим мне на помощь отцом молодого семейства, которому полюбилась наша песня. Врач, немногим позже приехавшей неотложки, констатировал скоропостижную смерть, произошедшую, как выяснилось впоследствии, из-за оторвавшегося тромба. Это произошло 19 августа, когда православные празднуют Преображение Господне. В тот вечер я впервые за несколько лет предстал на пороге родительского дома и обнялся с отцом, матерью, братом и сестрой.
Опиумная курильня в Китае
Пак Ван Ина мы похоронили за свой счет в римско-католической части кладбища Янхванджин в сеульском районе Мапогу. Меня мучила ломка, но я нашел в себе силы и через месяц уехал в Европу, где в Испании, в Стране Басков, стал послушником в монастыре Общества Иисуса и уже через три месяца принял вечные монашеские обеты. Три года моего нахождения в строгом иноческом затворе полностью исцелили недуги моей юности и пребывания в шоу-бизнесе. Я вырвал из своей души вышеприведенную песню, памятуя, что аполлоническое начало для меня оказалось связанным с Аполлионом или Аваддоном, гением разрушения и оборотной стороной Аполлона. Используя мою любовь к музыке, аранжировке и композиции, дьявол сыграл со мной злую шутку, и я чуть было не оказался на грани, когда безумие меня уже манило своей зловещей безвозвратностью. Отныне во мне место только для религиозных песнопений, псалмов и литургий. После сурового монастырского затвора я закончил Испанскую Коллегию Общества Иисуса и Папский Восточный институт, и моя духовная карьера пошла в гору. С тех пор сфера моей деятельности – изучение литургики древних восточных церквей, в том числе ассирийской, халдейской, сиро-малабарской и сиро-маланкарской, и евангелизация стран моего родного Дальнего Востока».
«На этом рассказ епископа завершается, друг мой, – лапидарно отметил, вставая из-за стола Валерий Ратушин, – впрочем…». Мы рассчитались за прекрасный ужин с великолепным музыкальным сопровождением. Я решил провокационно поддеть капитана дальнего плавания, возможно вызвав его на дополнительные откровения: «Значит, ты хочешь сказать, что все получилось прямо по песне Веры Инбер и Поля Марселя: “Вернулся капитан издалека, | И он узнал, что джентльмен во фраке, | Однажды накурившись гашиша, | Зарезал девушку из Нагасаки”? Здесь у нас есть и песня в образе девушки, и джентльмен в клубах наркотического дыма. То бишь по существу он наступил на горло собственной песни?». Мы вышли на улицу и неспешно побрели к Неве, блекнущие блестки разорванного льда которой приглушенно отражались в свете несильного и как бы бархатного закатного солнца. «Наверно можно сказать и так, Владимир, – словно очнувшись от нечаянно нагрянувшей меланхолической задумчивости, проговорил Ратушин, – какая фигура речи: епископ, наступивший на горло собственной песни. Я ему непременно об этом сообщу – он оценит». «О, я так понимаю, вы до сих пор общаетесь». «Вернее мы второй раз на своем веку столкнулись нос к носу. Согласись, это уже не случайность, а нечто провиденциальное, как выразился бы сам епископ», – сразу взбодрился капитан дальнего плавания. Затем продолжил: «Теперь наш Франциск Ксаверий архиепископ и занимает большой пост в Римской курии. В общем, без пяти минут кардинал. Видишь ли, брат, некоторым наступать на горло собственной песни весьма полезно – в голосе Валерия заискрилась легкая ирония. – Дело в том, что в 2005 году мы после Покрова решили с моей женой Ксенией навестить Псков, в котором не доводилось нам бывать почти уж десять лет, обновив наше знание о тамошних достопримечательностях и древнерусском церковном зодчестве. И во второй половине дня 16 октября в Псковском кремле на экскурсии мы столкнулись лицом к лицу с Франциском Ксаверием и его повзрослевшими племянниками и племянницами, для которых он в подарок устроил посещение России: Пскова, Великого Новгорода и Золотого кольца. Епископ намного усовершенствовался в своем знании русского языка по сравнению с той нашей первой встречей в порту Инчхона.
Сад Утреннего Спокойствия на Востоке Южной Кореи. Одинокая сосна
Наша нечаянная встреча продолжилась уже вечером в ресторане гостиницы Октябрьская, находящейся не так далеко от Спасо-Преображенского Мирожского мужского монастыря XII-го столетия, который давно мечтал посетить римский прелат. Тогда же, за шумным ужином, он меня пригласил с Ксенией и двумя нашими дочерями посетить Святой Престол или Ватикан, как у нас принято говорить, что мы и сделали в чудовищно жаркое лето прошлого 2010 года. Да что там Ватикан – мы проехали как паломники по всей Италии и около недели жили в Бари. Но знаешь, что самое любопытное: после поездки в Россию племянники и племянницы прелата захотели преподнести ему памятный подарок – и подарили инструмент марки Fender красного цвета: подобной гитарой епископ располагал в бытность своей юности в шоу-бизнесе, и он ее разбил перед отъездом из Кореи в Европу. И эта очень дорогая гитара теперь висит на почетном месте в его рабочем кабинете в Ватикане, но он к ней не прикасается: такова сила обетов; но всякий другой его посетитель имеет право ее снять со стены, подключить и даже что-то сыграть в присутствии хозяина. Ты сказал бы, что… девушка из Нагасаки восстановлена в своих правах, пусть и условно», – шутливо завершил капитан дальнего плавания. Уже довольно долго идя вдоль Невы промозглым питерским мартом, мы оказались с Валерием Ватутиным на Воскресенской набережной перед скульптурной композицией «метафизических сфинксов» выдающегося русского художника Михаила Шемякина, посвященной памяти жертв политических репрессий. «Кстати, чуть не забыл, – оживился Ратушин, – удалось ли тебе навестить Музей художественного училища барона Штиглица, ведь основу его дальневосточного фонда прикладного искусства составила коллекция твоего двоюродного прадеда лейтенанта Евгения Гильдебрандта? К тому же, в честь него назван и один из островов в северном направлении от Корейского полуострова – напротив Даляня». «Увы, не успел, Валерий, – ответил я, – наверное, это сделаю в следующий раз». Здесь у шемякинских сфинксов мы и расстались с отставным капитаном дальнего плавания. Уже сидя в такси, мчавшем меня по Смольной набережной, мне почему-то пришло на ум стихотворение Осипа Мандельштама:
В Петрополе прозрачном мы умрем,
Где властвует над нами Прозерпина.
Мы в каждом вздохе смертный воздух пьем,
И каждый час нам смертная година.
Богиня моря, грозная Афина,
Сними могучий каменный шелом.
В Петрополе прозрачном мы умрем, —
Здесь царствуешь не ты, а Прозерпина.
1916 г.
К чему бы это, подумалось мне. Вроде не по делу. И тут перед моими глазами пронеслась вся история корейского архиерея, рассказанная моим товарищем Валерием Ватутиным и запечатленная первым в своем исповедном письме. Прозерпина есть предел творческого безумия, ужас бурлящих дионисийского и аполлонического (аполлионового) начал, перед которыми следует вовремя остановиться. Фрэнку Киму (будущему епископу Франциску Ксаверию) это удалось, а отравленные ими Фридрих Ницше, доктор Фаустус и Виктор Пак Ван Ин ушли к Прозерпине, иными словами, в хаос распадающейся личности и помутнение рассудка. Что касается Осипа Мандельштама, то он почувствовал свою Прозерпину в грядущем катке большевистских репрессий, жертвой которых стал сам, и в последующей Блокаде Ленинграда во время Великой Отечественной войны. Сам автор репрессий И. В. Сталин всерьез относился к своему поэтическому творчеству и, со слов покойной Мариэтты Чудаковой, услышанных мной от нее лично, инспирировал нападение банды наемных убийц 12 сентября 1907 года на князя Илью Григорьевича Чавчавадзе, выдающегося деятеля грузинской культуры и классика грузинской литературы, за то, что последний осмелился раскритиковать его поэзию. Князь Илья Чавчавадзе был убит, а его жена Ольга, урожденная Гурамишвили, получив тяжелые травмы, выжила. По разным воспоминаниям, это событие привело в восторг некоторых деятелей русского символизма, в частности, Валерия Брюсова, будущего члена РКП (б), восхищавшегося убийством ради стихотворения. Вот тогда-то, еще за десять лет до рокового октября 1917 года, и вошла в нашу жизнь Прозерпина, распростершая свой губительный серп над одной шестой частью суши. Тем самым хаос и его культ оказались для нас неизбежными. Но разве стоит подобное «серьезное» отношение к поэзии, заклинающее и призывающее пресловутую Прозерпину, своих чрезвычайно трагических последствий? С такими мыслями о России и ее подспудной глубинной связи с дальневосточными культурами, отраженной в нашем архетипе и восприятии времени, уносил меня скорый поезд в столицу.
О проекте
О подписке