Я помыл руки в санузле и вышел во двор. Занялся колкой дров, нам поленьев привезли две машины. Я теперь жил на кухне, там кровать стояла, топил тут печь зимой. А женщины, все наличные в светелке – в самой большой комнате. Да, избу я модернизовал, ватерклозет в избе, легкий душ, батареи масляные. Водонагреватель. В общем, и зимой комфортно. Постепенно обживались добром. Как и остальные. Братья Трубины как были первыми автовладельцами в селе, так и держали пальму первенства. Появились мотоциклы у сельчан, но автомобилей – нет, больше не было. А те на коричневом «Москвиче» вполне активно разъезжали по дорогам. Братья автоприцеп сделали самодельный, ничего, ладный такой, и катались, возили добро, продавали на рынке Сталинграда. Сам я только учился в школе и работал на дому. Новое здание Дома быта обошлось без меня. В прошлом году уволили Марфу Андреевну. Там свои мастера появились, вырастили и сапожника, и ремонтника широкого профиля. Одно хорошо, на велосипед в очереди были и купили, успели. Он общий, сейчас кто-то забрал. Кажется, старшая Анна, укатила с подружками на полевой стан. Ни автомашин, ничего своего я не светил, хотя пользовался регулярно, мы были в селе жителями с достатком чуть выше среднего, наверх не стремились, но и в нищете не жили.

Вот так, используя клинья, я и колол. Это тополя, колются легко, как сахар. Они как дрова самые дешевые, все их берут, вот и мы тоже. Не выделяясь. А пока занимался трудом, размышлял, тело я восстановил полностью, даже в чем-то модернизировал, не только восстановил, но улучшил. Проживу куда больше, надеюсь. Даже с ногой работал, подготовил к лечению. К сожалению, я не мог создать коленный сустав, тот сразу обрисуется под кожей, а у меня нога прямая, искалеченная, но подготовку вел. По сути, одно колено и осталось. Уже кое-что начал.

Вот так день прошел, а с утра – к школе, где собирались ученики, что едут в пионерлагерь, два десятка детишек разных возрастов, и мы с младшей Аней. Ну а дальше – долгое прощание, мы устроились в кузове и покатили прочь. Насколько я знал, везут нас к Сталинграду. Там рядом с ним на берегу Дона был новый пионерлагерь «Дон». Оригиналы прям. А вообще, отлично отдохнул. Ну, спортом не занимался, в шашки и шахматы если только, а так я был в лагере и за электрика, и за ремонтника. Директор сразу пристроил меня к делу. Да и мне в удовольствие. Купался немало, загорал, участвовал в олимпиадах, но без физической нагрузки. Помним о ноге. Так три недели и пролетели.

Из плюсов. На дне реки, глубина почти двадцать метров, всего в двухстах метрах от пляжа лагеря я нашел кое-что интересное. Сталинград сам выше по течению, но и тут бои шли, поэтому военная находка не удивила. Это был военный бронекатер. С сильными повреждениями, загруженный ящиками с боеприпасами. Я нырял ночами, днем за ограждение на реке заплывать нельзя, сразу последуют оргвыводы. А так прибрал цинки с патронами, ручные гранаты. А что им будет? Ящик с запалами тоже нашел. Вообще, много чего после прошедших тут боев на дне было, но у меня и так всего достаточно, да и я копил место для будущих покупок и краж. Что уж тут. Ведь как ни смотри, а я не киногерой, у которого стоит задача превозмочь. Не важно, что, главное превозмочь. А я просто живу в свое удовольствие. Почему-то молодой возраст пересечь не могу, погибаю. Было дело, три десятка лет прожил в теле Красницкого, но это не то. А тут я в удовольствие жил, можно сказать, упивался им. Почему бы и нет? Вот так отдых и прошел.

Как вернулись, занялись делами в доме и на участке, и другая партия поехала в лагерь. Пока мы отдыхали, они тут вкалывали за троих, теперь наша очередь. Я поговорил с Марфой Андреевной, та выслушала о советских врачах и отпустила. Председатель тоже не возражал. Правда, сопровождение и в этот раз было, до Сталинграда довезли и посадили на поезд на Москву. Дальше я особо и не придумывал ничего, нанял все ту же старушку отправлять заранее написанные письма, в этот раз та за работу побольше запросила, и поехал на ГАЗ-51 в сторону Одессы. По пути увел с железнодорожной платформы вездеходный ГАЗ-63 с крытым кузовом. О да, свежая машина, в смысле, эта новая, с завода. Просто выпускать начали на днях. Я уже работал с коленом, два месяца – и все, смогу ходить. Кость наращивал и создавал коленный сустав. Да и ел как не в себя. Материал требовался.

* * *

Спрыгнув с подножки трамвая, я двинул ко входу на территорию Колхозного рынка. Мы семьей навещали Глафиру, та уже на врача училась, в ночную работая медсестрой во все той же больнице. Четыре курса мединститута закончила, на пятый перешла. Сегодня пятое июля тысяча девятьсот пятьдесят четвертого было. Да, мне уже пятнадцать. Высокий и нескладный парень, но живчик. У меня любовница была, из молодых вдов, в райцентре жила. А что мне на двухместном вертолете «Белл» метнуться за ночь туда и обратно, чтобы ее навестить и успеть вернуться, – ничего не стоит. Зато никого не дискредитировал. Себя тоже. Я оставил своих у Глафиры, мы вчера вечером приехали, а сам с утра на рынок. И вот когда проходил на территорию, услышал:

– Терентий, сынок! Это ты?

Я бы мог сказать, что могли и кого другого окрикивать, но голос знаком, генеральский, так что, не оглядываясь, рванул вперед и затерялся в рядах. Да пошел он. И вообще, чего это он тут делает в такую рань, да на рынке? Я думал, тот зону топчет. Прилет самолета-то был, сел на одну из улиц. Не наказали, значит, командира авиадивизии ПВО? Надо будет узнать. На рынке я не задержался, добежал до другого выхода, их тут два, и скрылся в улочках. Нафиг покупки. Доехал до другого рынка, дальнего, и закупил что хотел, вернувшись к жилью Глаши. Кстати, почему мы приехали. Она неделю назад получила ордер на квартиру и вызвала нас телеграммой помочь с переездом и заодно новоселье с семьей справить, а мы ее семья. Только Нины нет, ее второй год на все лето бабушка с дедушкой забирают в Германию, разрешение было получено, хотя и не без труда. К школе привозят обратно. Сам я за пять лет прокачал хранилище до трехсот десяти тонн объема. Много что храню, и использую, когда нужно. Не простаивает, я это имею в виду. Охотник, часто из дома на несколько дней ухожу и пользуюсь. Зато без добычи не возвращаюсь. Глаша получила квартиру на первом этаже пятиэтажного кирпичного дома, из белого кирпича. Что такое «хрущевки», тут еще не знают, поэтому и кухня большая, с газовой плитой, и комната. Санузел же совместный. Тут, вообще, как? Половину домов района снесли, и вот выросли эти пятиэтажки с городской инфраструктурой, в них и переселяли остальных жильцов со второй половины района. Так и до Глаши очередь дошла. Ключ уже у нее, она занималась оформлением, пропиской да коммунальными, пока мы не приехали.

Про встречу с генералом я не забыл, но сначала помог перевезти вещи, машину нашел, свою использовал, и заселилась Глаша. Комнату сдала, кому положено. А насчет генерала узнал. Ему повезло, отстранили от службы, проводилась проверка по дивизии, а тут этот летун из-за границы. А тот отстранен, другого козла отпущения нашли и по этапу отправили, а Левашов вернулся к командованию дивизией. Найти ничего серьезного не смогли. Действительно повезло ему. А я был уверен, что тот на зоне, спокойно по Москве гулял, а тут сюрприз так сюрприз. Не скажу, что приятный. Скорее сильно наоборот. Впрочем, встреч больше не было, тот решил, что ему показалось, и разошлись мы, я вернулся в Андреевское. Жизнь продолжалась.

* * *

Хрипло дыша, я ухватился за траву своими маленькими детскими пальчиками и подтянулся. Вот еще метр прополз. Позади догорал эшелон, где погибли гражданские и немногие военные. Где нахожусь, я не знаю, но очнулся от болей в теле и рева моторов. Немецкие «лаптежники» штурмовали пушками эшелон. Я лежал, – снова новое тело, – метрах в трехстах от него с рваной раной на спине. Снаряд или пуля со штурмовика вошла сбоку, перебила позвоночник, ног не чуял, как в сознании нахожусь и сил хватало ползти, оставляя кровавый след на траве, сам не понимаю, но полз. Тут метров пятьдесят, низина и болотце блестело водой, это мое спасение, быстрее до воды. Выжившие уже помогали раненым и осматривали их, погибших, когда одна женщина с ошалелыми глазами подбежала ко мне.

– Мальчик, ты как?

– К воде меня, быстрее, – попросил я тихо. Сил мало был, на грани сознания плавал.

Та подхватила на руки и побежала к болотцу, я попросил левее взять. Там вроде озера, чистая вода и темная, но это от деревьев, что росли прямо в воде. Жуткий вид имели.

– Оставьте меня. Идите! – крикнул я, видя, что та не уходит.

Не оборачиваясь, она ушла. Спереди у женщины была кровь на платье. Моя кровь. Она села и завыла метрах в тридцати, похоже, с ума сошла, а я скользнул в воду, сразу проводя инициацию. Едва успел, с первой попытки, как меня выдернули на сушу. Да та женщина, что баюкала меня в объятиях и уговаривала потерпеть, и с такой раной жить можно. Она же и занялась перевязкой, порвав мою рубаху. А ничего больше не было. Пока та несла меня к эшелону, там собирали раненых в одно место, врачи работали, я медитировал, и как накопил полный источник маной, открыл хранилище. Пустое, это ожидаемо, но две тысячи тонн размером. Да, я прожил неплохую и долгую жизнь. Погиб, когда наш авиалайнер сбили, я так понял, ракетой, и в обломках падал в Балтийское море. Чертовы поляки. Летел из Берлина, навещал Нину с ее семьей, в Ленинград. Та уже трижды бабушкой была. Это я к чему, на момент гибели мне было шестьдесят пять лет. Что я могу сказать о своей жизни? Прожил ее я именно так, как и хотел, тихо и спокойно. Срочную служил снова в пограничных войсках, на границе с Польшей, там ловил банды, националисты, оказывается, и сейчас буйствуют, не раз их брал или уничтожал. В основном последнее, отписываясь потом, что те отчаянно отстреливались, даже если такого и не было. Брал контрабандистов, переходчиков, несунов. Понравилось, и даже на сверхсрочную ушел. На шесть лет. Марфа Андреевна замужем, мужской пригляд есть. За фронтовиком. Не тем шофером, что за ней приударил. Полицай оказался, по поддельным документам жил, его наш участковый раскрыл. Много что на нем было, по этапу не пошел, под вышку его подвели, я потом узнал. Та другого нашла, и сладилось, даже совместный ребенок был, Андрейкой назвали. Остальные девчата тоже замуж повыскакивали и разъехались, а Марфа Андреевна до конца своих дней так и жила в Андреевском, там тихо и умерла в постели в восемьдесят шестом. Не проснулась. Я в селе жил, старший киномеханик. Нравилось мне там. Жена, трое детей, свой дом. Чего же не радоваться? Скуки не было, летом меня в селе не застать, путешествовал с семьей. А погиб, получается, тоже на море. Самолет, разрушаясь, падал, я бы спасся, телекинезом планировал, но кусок обшивки меня вырубил, и очнулся только в момент за секунду до удара о воду. Вот и разбился. Все равно в воде погиб, факт. Похоже, это кара моя.

Вообще, о прошлой жизни я много что рассказать могу, но хочу сказать так: по моему мнению, она была идеальной, на которую нужно равняться в новых жизнях. Я бы и дальше жил, уже через двухтысячные перескочил, тут Союз тоже развалили, специально, но вот что вышло. Обидно. Я потому свободно и летал в Германию. Нина там наследство еще лет сорок назад получила от деда и перебралась, там и жила. Настоящей немкой стала. Пятеро детей. Муж ее – владелец пивного заводика. Хорошее пиво, я всегда в запас брал. Ладно, была жизнь и была, хотя мысли к ней и возвращаются. Главное, хранилище открыл, получилось его в том же размере оставить, если быть точным, то оно имело размер в две тысячи сто шесть тонн. Ну и плюс триста килограмм еще.

А пока меня на траву положили среди раненых, на бок. Ноги болтались, как ниточки, ранение в нижнюю часть спины. Я же медитировал и вот провел диагностику. М-да, фигово дело, но за месяц и следа от раны не останется, бегать буду. Проблема в том, что за мной уход требовался, подмыть уже сейчас нужно, и еда. При восстановлении очень много есть буду. А пока меня напоили, ну да, в озере не успел глотнуть, не до того было, и осмотрели. Рана стреляла болью, где ее чувствовал. Пока врач, он военный был, в форме, военврач третьего ранга, меня осматривал, заодно опросил. Амнезия – наше все. Сказал, что ничего не помню. Нашлись и свидетели, опознали меня. Женщина с рваной раной на ноге сказала, в каком купе ехал. Свидетель с матерью был, ее нашли среди погибших. Вот такие невеселые дела. А зовут меня теперь Терентий. Фамилию та женщина не знала. Ну, кто бы сомневался, что такое имя будет, и мне теперь снова семь лет? Я вот нисколько.

До обеда мы лежали у сгоревшего поезда. Помощь так и не пришла, хотя многие выжившие с эшелона ушли, да специальные ходоки. Тут до дороги не так и далеко. В километре видно переезд с будкой обходчика. А стреляли вокруг часто, не только пушки. Стрелковку было слышно. Это нехорошо. Дымы от горевшей техники с разной стороны, особенно много с той, куда шел поезд. Я уже успел узнать, что это железнодорожная ветка с Кобрина на Брест. До Бреста километров двадцать от силы. А тут время примерно час дня, и вдруг куст разрыва снаряда среди лежавших раненых. Тот повалил одного из медиков. Женщина упала и, пошевелившись, так и не смогла подняться. Я привстал на левом локте, на левом боку лежал, и глянул в сторону переезда. А там немцы. Видать, какая-то шальная моторизованная группа. Несколько танков и бронетранспортеров, что разворачивались к нам, и мотоциклисты. Все, хана нам. Я сразу пополз к поезду, тот уже не горел, так, дымил, остатки, и все что могло, уже сгорело, тут до него метров сто было. Что я могу сказать? До этого момента я трижды заполнял источник, провел диагностику, и, поморщившись, начал лечение, восстанавливал два позвоночных диска, а повреждено три, там вообще мешанина мелких костей с остатками позвоночного нерва. Немного восстановил, собрав часть костей, чуть заживил раны, прекратив кровопотерю. Это все, что успел, главное, рана тяжелая, но не умру от нее. Также мне дали три сухаря и кружку воды. Из болота, по вкусу опознал, но пить можно. Я уже и сухари съел, и воду выпил – лечусь, материал нужен, и все, что съел, уже использовал, снова сильно голоден был.