И я поняла, что нас в очередной раз отпустят с миром.

– Да я их в упор не вижу, Анатолий Андреевич! Я теперь вообще на государственный уровень не выхожу, и все правительственные делегации мне до фени! Хотя и они тоже люди, и ничто им не чуждо…

– А кто сегодня обслуживал аргентинцев?

– Клевета. Анатолий Андреевич, клянусь вам, клевета. На Аргентину я даже не посягала! Ни одного аргентинца! Я к ним даже не приближалась… – Передохнула и спросила так невинно-невинно: – Анатолий Андреевич, миленький, а как сделать так, чтобы и они ко мне не приближались?

– Забирайте свои вещи. Что там у Зайцевой, Евгений Алексеевич?

– Зайцева у нас теперь замуж выходит, и поэтому у нее все в порядке.

– Да… – говорю я им. – Последний нонешний денечек гуляю с вами я, друзья…

– Кто счастливец? – спросил Миша.

Я усмехнулась.

– Службу надо знать, Михал Михалыч, – сказал Толя. – Эдвард Ларссон, представитель фирмы «Белитроник» – производство программных манипуляторов. Пребывает в Ленинграде в составе шведской делегации на международной выставке «Инрыбпром». Татьяна Николаевна была передана ему Гюнвальдом Рённом, сотрудником той же фирмы, прошлогодним клиентом Татьяны Николаевны, который сам не смог жениться на нашей Танечке, ибо оказался верным мужем своей шведской жены и любящим отцом троих детей. И это, Татьяна Николаевна, даже к лучшему. Господин Рённ – потенциальный алкаш, а Эдвард Ларссон – тихий, положительный и холостой, с явной тенденцией служебного роста внутри своей фирмы.

Все – и «спецы», и девчонки мои – хи-хи-хи да ха-ха-ха… Даже я с ними по запарке хихикнула, но тут на меня как накатило (со мной это иногда бывает. Я вдруг перестаю прикидывать и рассчитывать, и тогда свои и чужие неожиданно сливаются для меня в одно – ненавистное, и мне все становится до фонаря). И я горела от этого уже десятки раз…

– Господи! – сказала я. – Как я устала от вас. Как же вы мне все надоели!..

И ни одного смешка. Тишина мертвая.

Кудрявцев очки снял, протер и снова надел. И тихо, не скрывая ярости, сказал:

– А вы-то нам как… Вот вы у нас где! – Он перехватил руками собственное горло. – От вас дрянь – как круги по воде. Моя бы воля!..

Но тут же взял себя в руки и так спокойненько приказал:

– Евгений Алексеевич, проводите, пожалуйста, Татьяну Николаевну к выходу. Раз уж сегодня вы с нею занимались.

…Идем темными переходами. Я сигарету вырвала из пачки, зажигалку не могу найти. Всю трясет… Женя чиркнул спичкой, дал мне прикурить. Довел до выхода.

Швейцар Петр Никанорович – отставник дерьмовый – увидел Женю, вскочил, сонная морда, с диванчика, побежал двери отворять, сволочь. Кланяется бывший подполковник нынешнему лейтенантику, торопится свое усердие показать. А сам с каждой проститутки от трехи до пятерки за проход в гостиницу имеет. Да с гостей – по червончику, чтобы в ресторан просочиться.

Меня увидел, так удивился – дескать, «как это она тут оказалась?» – хотя еще вечером от меня пятерку схавал, артист вонючий.

– До свидания, Таня. – Женя будто извинился за что-то.

Я не ответила. Горло перехватило. Только кивнула ему и вышла.

А на воле – такая благодать! Воздух чистый, прохладный… Город… Ну просто зашибись, какой город! Солнце еще не взошло, а уж окна верхних этажей прямо золотом полыхают. Как в сказке! Такая красота – и не высказать… Чувствую, что сейчас сяду на каменные ступеньки и расплачусь.

– Куда ехать?

Стоит передо мной такой пожилой водила, тачка его фурычит на пандусе. Посмотрела на номера – из четвертого таксомоторного.

– Проспект Науки, двадцать восемь, – говорю.

– Квартира?

– Обойдешься.

– Червончик.

– Нет вопросов.

– Садись.

Я села назад, и мы поехали.

Едем. Вытащила я из сумочки зеркальце, ватку, крем и давай морду протирать. Я всегда перед домом грим снимаю. Это для меня как утренняя зарядка. Будто я из одного состояния перехожу в другое. И чтобы лишний раз маму не нервировать. Она, конечно, ничего не скажет, но… Своих надо беречь.

– Слушай, – говорит мне вдруг водила, – я в прошлую смену одного «штатника» часа четыре возил. И в Павловск, и в Пушкин, и еще черт-те куда. Так у него наших «деревянных» не хватило, и он со мной по счетчику «зелененькими» расплатился. Тебе не нужно? Отдам по трехе.

Ах ты ж, думаю, гад ползучий! Печать на мне, что ли, какая?! Что же он мне с ходу доллары предлагает и не боится ни черта?!

Но я и глазом не моргнула:

– Извините, пожалуйста, но я не понимаю, о чем вы говорите.

– Ну дает! – заржал водила. – Прямо театр юного зрителя!..

– Вы меня, наверное, с кем-то путаете, товарищ, – говорю.

Он еще сильнее заржал:

– Как же! – говорит. – Вас спутаешь…

И тут мы как раз к моему дому подъехали. То есть не к моему, а к соседнему – к дому номер тридцать два.

У нас внутри квартала, как и во всех новых районах, дорожки между домами узенькие, и дальше не проехать, потому что на пути у нас стоит огромная машина «вольво» с рефрижератором. Из «Совтрансавто». Тоже, кстати, деловые ребята… И эта машина тут часто стоит. Наверное, какой-то дальнобойщик живет.

– Ладно, дойду, – говорю я водиле. – Остановись.

Вылезла, положила ему червонец на сиденье (по счетчику трехи не набежало), вынула фирменную сигаретку, чиркнула зажигалкой и говорю этому жлобу:

– Да! Насчет «зелененьких». Статья восемьдесят восьмая, часть первая. От трех до восьми с конфискацией.

– Я тебя умоляю!

– Это ты потом прокурора будешь умолять, а меня не надо.

– А ты по какой статье ходишь?

– А для меня статья не придумана. В нашем государстве это социальное явление отсутствует. Понял, дядя?

Смеется, сукин сын:

– Тогда, может, телефончик оставишь?

– Не по Сеньке шапка, – говорю. – Тут тебе ни «деревянных», ни «зеленых» не хватит. Без штанов останешься. Чао, бамбино. Сорри.

И домой пошла…

В квартире темно, как у негра в желудке. Мы в белые ночи всегда задергиваем плотные шторы. А то никак не выспаться.

Сижу на кровати у мамы и совсем не вижу ее.

– Я замуж выхожу, ма… – шепотом говорю я.

– Слава богу. А за кого? – тоже почему-то шепотом спрашивает мама. Она еще в полусне. Это слышно по голосу.

– За Эдика. Эдвард Ларссон.

– Это такой высокий?

– Нет. Высокий – Гюнт. А это – Эдик. Он заезжал как-то за мной, помнишь?

– Как мы тут все поместимся?..

– Я у него жить буду.

– Где?

– В Швеции.

– Боже мой! – тоненько прокричала мама. – А я?!.

И зажгла свет у кровати. Сидит в своей старенькой пижамке, всклокоченная, худенькая. Руки у подбородка сцепила, а в глазах такая тоска, такой ужас…

Поспать ни минутки не удалось. Мама вздрючилась, взвинтила меня, бросилась готовить мне завтрак. Я накинула домашний халатик, стала делать завтрак для нее, вырывать из ее рук чайник, спички…

Колготимся по кухне, сталкиваемся задницами то у плиты, то у холодильника, то у раковины.

– А что ты видела в своей жизни? – кричу я ей. – Папочку-кобеля, зарплату – сто сорок?! Кооператив однокомнатный?! Это – жизнь?

– Почему, почему ты ушла из института?! – кричит мама и обжигается о раскаленную сковородку.

Я хватаю ее руку, сую под струю холодной воды и приговариваю:

– Потому что я каждое утро в институт в трамвае ездила и объявления в вагоне читала: «Третий автобусный парк… Курсы водителей… Обучение – четыре месяца. По окончании – зарплата от трехсот рублей и выше». А мне нужно было пять лет учиться, чтобы потом сто десять зарабатывать. Да пошел он, этот институт, знаешь куда?! Много тебе твой институт дал!

– Да, много! – вырывается от меня мама. – Я детей воспитываю и учу!

– Это они тебя учат и воспитывают! Положи тарелку на место, я сама все сделаю!..

Потом (я уже была одета в джинсы и какую-то майку-расписуху, а мама, с забинтованной рукой, причесана и чуть-чуть успокоена) мы сидели за нашим крохотным столом и завтракали.

– Хочу свой дом, свою машину!.. Хочу зайти в магазин и купить ту шмотку, которая мне нужна, а не переплачивать фарцовщикам втридорога!.. Хочу мир увидеть! Разные страны… Не по телику, не в программе «Время», не в «Клубе кинопутешествий». Своими глазами, своими руками пощупать, а не слушать наших телекомментаторов… Они там по пять лет прокантуются – поленом оттуда не вышибешь, – а потом возвращаются в Союз и начинают поливать все на свете!.. А сидя здесь, на этой кухне, – хрен я что увижу! Ну не получилась из меня ни Маргарет Тэтчер, ни Софья Ковалевская, ни Валентина Терешкова… Но у меня есть другое, ма! Поверь мне. Я – женщина. Так почему бы мне…

– Но, Танька!.. Доченька! Это же – торговать собой…

– Правильно, – уже спокойно сказала я. – Правильно, мам. А кто сегодня не торгует собой? Кто не стремится подороже продать свою профессию, свой талант? Кто не хочет получать вознаграждения за свои достоинства? Писатель торгуется с издательством, у художника покупают его картину, конструктор получает гонорар за изобретение.

– Но книги, изобретения и живопись приносят народу счастье! Физическое и духовное…

– Во-во! – разозлилась я. – Привыкли мыслить только глобально – в масштабе народа, континента, космоса! Ничуть не меньше. А отдельно взятая личность одного человека никого не волнует!..

– Какого человека?

– Того же Эдварда Ларссона – одинокого шведского инженера. Если его женитьба на мне осчастливит его духовно (за физическую сторону дела я ручаюсь), разве этого мало?

– Ну почему для этого нужно уезжать черт знает куда?! Пусть он переедет к нам. Потеснимся, потом поменяем. С доплатой…

– Мама! Представь себе – художник много лет создавал картину и мечтал, что когда-нибудь ее заметят и оценят. А когда картина была готова и ему даже предложили персональную международную выставку, его мать сказала: «Нет! Никаких выставок! Пусть она висит только в нашей кухне!..»

– Да ты-то тут при чем?!

– А какая разница, ма? Чем я хуже, черт бы тебя подрал!!!

И тут мама заплакала. Я посмотрела на часы. Нужно было мчаться на работу. Но я не могла оставить маму в таком состоянии.

– Успокойся, мамуль. – Я поцеловала ей руку, а она меня машинально погладила. – Успокойся. Я буду приезжать к тебе по нескольку раз в год. Так все наши девчонки делают, кто «за бугор» замуж вышли. Это во-первых. А во-вторых, все это произойдет еще так нескоро. Как говорится, «курочка – в гнезде, а яичко…» знаешь где?

– Танька! – возмутилась мама.

– Все, все. Молчу, молчу.

Я посмотрела на часы, поднялась, набросила на плечи старенькую курточку и стала запихивать в большую черную сумку кое-какие шмотки. Во-первых, нужно было что-то захватить на работу – как-никак, а я заряжаюсь на сутки без продыху, а во-вторых, еще до работы нужно было успеть по дороге заскочить в одно замечательное местечко…

– Но ты его хоть любишь? – с надеждой спросила мама.

Тут на меня вдруг навалилась такая усталость, что ничего не захотелось выдумывать.

– Не смеши меня, ма. Надо будет – полюблю.

К счастью, в это время раздался звонок. Мама вскочила из-за стола, рванулась к дверям.

– Сиди, – сказала я. – Открою. Это Лялька, наверное.

Конечно, это была Лялька, бывшая мамина ученица, моя соседка по лестничной площадке. Ляльке восемнадцать. Хорошенькая – спасу нет! В прошлом году завалила вступительные в медицинский, и я устроила ее к нам санитаркой для рабочего стажа.

– Здрас-с-сьте… – сказала Лялька с моими интонациями. – Ну ты даешь! Я тебя жду, жду внизу…

– Лялечка! – обрадовалась мама. – Здравствуй, детка!

– Ой, извините, Алла Сергеевна. Доброе утро.

– Мамуля, мы пошли.

– Подождите! – Мама метнулась в комнату, потом обратно и стала пихать мне два рубля. – На, возьми.

– Да есть у меня деньги.

– Ты уходишь на сутки – тебе необходимо нормально питаться!

– Ну мама…

– Не спорь! И Лялю покорми.

– До свидания, Алла Сергеевна.

– Привет, ма…

К отделению милиции мы с Лялькой подкатили на какой-то халтурной черной «Волге» с антеннами и радиотелефоном.

Уже из машины я увидела «картинку маслом»: Зинка Мелейко во всем своем вечернем боевом обличье, на высоченных каблуках, вместе с несколькими ханыгамиподметала двор, а Школьница, взгромоздившись на колченогую стремянку, мыла снаружи высокие окна первого этажа. Помогали ей две жуткие патлатые бабы. Рожи опухшие, в синяках. Ткни пальцем – бормотуха так из ушей и брызнет!

– Погоди, шеф, – сказала я. – Сиди, Лялька, не высовывайся. Один момент!

Я прихватила сумку и выскочила из машины. Достала из сумки свитер, джинсы и куртку, протянула их Зинке.

– Отвернись! – крикнула Зинка пожилому милиционеру, который приглядывал за всей этой компахой.

Мент сплюнул и отвернулся. Зинка натянула на себя джинсы, сняла кофточку, под которой не было даже намека на лифчик, и надела свитер. И только после этого освободилась от юбки.

Ханыги заржали. Зинка даже не посмотрела в их сторону и закурила.

Подбежала Школьница, попросила у меня сигарету. Вместо сигареты я сунула ей под нос фигу и вернулась в машину…

Когда подъехали к больнице, я порылась в бумажнике среди «крупняков», достала пятерку и расплатилась с водилой.

Лялька отчужденно молчала до самой лестницы, а потом спросила:

– Ты зачем у матери два рубля взяла? У тебя вон сколько их!

Вот Ляльку я жутко люблю! Ах, молодец девка! Человек…

Я на ходу обняла ее за плечи. Она попыталась отстраниться, но я еще сильней притиснула ее к себе:

– Лялька… А лучше было бы, если бы она знала, что у меня есть деньги, сколько их и откуда они? Да?

– Нет.

– Вот то-то! Своих надо беречь.

Лялька мгновенно оттаяла и тут же продолжила начатую еще в машине тему:

– Танька! Ну возьми меня как-нибудь с собой. Сколько тебя просить?!

Пока мы с Лялькой ехали к нашей больничке, у гостиницы на Неве шестеро представителей фирмы «Белитроник» весело усаживались в маленький оранжевый автобусик своей фирмы, который они пригнали из Стокгольма. По бортам «микрика» было написано название фирмы, ее адрес и номер телекса.

– Кто сегодня за рулем? – спросил Бенни.

Высоченный, краснорожий Гюнвальд, с которым я тусовалась в прошлом году, заорал:

– Кому мы можем доверить наши драгоценные жизни в чуждой и враждебной нам обстановке социализма? Кто из нас оказался самым решительным, самым смелым, самым-самым?

– Эдварда за руль! – завопили все.

– Правильно! – орал Гюнвальд. – Человек, который женится на русской…

Слово «проститутка» он не успел произнести. Его дернули сзади за куртку, и он мгновенно среагировал:

– …на русской девушке, достоин всяческого уважения! Даже если потом она окажется шпионом КГБ!

Все расхохотались. Эдвард улыбнулся, сел за руль, и они поехали на Васильевский остров, на свою выставку.

А у меня уже давно начался рабочий день. Мой третий мир.

В отделении над телевизором – электрические часы. Мне иногда кажется, что днем я вижу, как движется даже часовая стрелка. Минутная, так она для меня просто мчится сломя голову.

Задница – укол… Задница – укол… Задница…

– Э, погоди-ка… Тут у тебя уже гематомка – будь здоров! Давай-ка я тебя лучше в бедро кольну. А на попку – грелочку…

– Танечка! Вас в третью палату просят. Старушка у окна…

– Иду.

– Таня… У меня опять повязка протекла.

– Вот и хорошо. Значит, есть отток. Сейчас сменим…

– Такая изжога, Тань. Ну от всего буквально! А от соды еще хуже…

– Держи смесь Бурже и мензурочку. Пей…

– Татьяна Николаевна! Велихову из седьмой палаты – на рентген.

– Вот баночка. Утром, до завтрака, помочитесь. А вот коробочка. Для кала. А здесь фамилию напишите. Чтобы не спутать…

– Как в такую маленькую коробочку делать?

– Головой можно подумать?

– Таня, в первой палате этого инсультника нужно переодеть и перестелить. У него недержание мочи и…

– Нет вопросов! Лялька! Возьми чистый комплект носильного и постельного белья и айда со мной в первую палату. Поможешь.

– А обедать?

– Успеешь. Дуй за бельем.

– Таня! К телефону! Очень приятный иноземный акцент.

И тут будто остановились часы. Замерли стрелки.

– Алло! Эдик?

Я столько раз бывала у него на выставке, в его шведском отделении, что буквально физически увидела его сидящим в конторке у телефона.

На столе стояли банки с «Туборгом», валялись какие-то записи, каталоги. Тут же сидели Гюнвальд Рённ, Кеннет и Бенни – его сослуживцы. Я слышала их шведскую болтовню, видела через широкое окно часть выставки, уйму нашего ленинградского народа, бродящего между экспонатами. Почти все держали в руках рекламные листовки и фирменные проспекты…

– Таня? Это я, Эдвард. Ты сказала про нас маме?

– Конечно! Она очень-очень рада!..

– Я должен ей сделать визит.

– Конечно!

Что-то заорал Гюнвальд, вырывая у Эдварда трубку. Но мой тихий Эдик вдруг встал из-за стола, сказал мне: «Момент, Таня», прикрыл трубку ладонью и что-то жестко проговорил краснорожему Гюнту. Тот даже опешил от неожиданности. Но потом решил все свести к шутке и оглушительно расхохотался. Встревоженные Бенни и Кеннет вытащили его из конторки. Эдвард сказал:

– Я тебя очень люблю, Таня. Сегодня я позвоню в консульство и узнаю все про ваши и наши формальности.