Вот уже недели две живет Тимоха в лесу, в разбойничьей ватаге. Уже и попривык. Никуда его пока не выпускают. Осип сторожем следит. Да и сам Тимофей побаивается заблудиться в лесу, коли сбежать. Ведь его на цепи уже не держат. Да и что толку идти. Зарабатывать чисткой уж боле не сможет. Сразу найдут. А здесь пока не обижают. Старуха стала относиться к нему душевней, называет Тимонькой, подкладывает лучшие куски. Да и он за доброе отношение к нему, стал ей помогать. Где дрова поколет, где водицы из ручья натаскает. Ей-то уж тяжеловато всё это делать. Жалуется баба Феня, что ноги опухают, и силы не те.
Когда жители землянки собираются после удачного дела, бывает большая попойка и мясо жарится тушами. Баба Феня успевает только поворачиваться.
Осип, когда напьется, орет о преимуществе рыжих супротив иного люда, против цыганистых черных. Но Тимоха уже не возражает ему, и Осип переходит к другим темам и спорит уже с другим ватажником.
В иные дни было тихо. Ватажников не было, а где они жили, про то было неведомо.
– Ну что, Тимоня, рази плохо у нас да не сытно? – спросила его как-то баба Феня, когда сели они отдохнуть у печурки.
– Дык, сытно-то сытно, но не вольно, – грустно промолвил паренек.
Старуха цокнула языком:
– Ну-у, вольности-то у нас до нёбушка синего. Ты просто еще не обвыкся. Аль чистильщиком-то чужих сапог слаще было?
Не дав ему ответить, в уверенности, что лучше не было, продолжила:
– Я ведь тоже когда-то жила в деревне у тятьки с мамкой, и меня пужали татями разбойными. Но вот примерли родители, а за ними братики и сестрички. И осталась я сиротинушкой. Уж как сама-то выжила, Господь один знает. И милостыньку просить ходила, и нянькой бывала, и страмной девкой хлебец-то зарабатывала. И воровкой промышляла, и наводила, и разбойничала. Всяко было. Вот грех на душу не брала, убивства на мне нет.
– А Осип убивал? – подрагивающим голосом спросил Тимофей.
Старуха не сразу ответила, только вздохнула:
– Убивцев средь нас много, среди лесных татей. А как без энтого? Кто ж захочет, чтобы его пограбили? Начинают брататься да ощетиниваться. Вот тут-то его и порешат. А един раз кровушку пусти, дак она водицею польется.
– Ну и что же твой Осип хочет, чтобы я на большую дорогу убивать да кровь проливать пошел?
– Дык, он тебя вроде в цыганы определил, – ответила старуха, – там на большую дорогу ходить не надобно. Эта придумка давно у него в голове крутилась. Научит тебя лошадей выводить из конюшни, а там уж не твое дело… Все подумают на настоящих цыган. А чего, дело не пыльное!
– Ага! – продолжал горячиться Тимофей. – Как-нито пымают меня мужики да и растерзают. Знаю я, что с конокрадами-то выделывают. А Осип твой в сторонке поглядывать будет.
Баба Феня усмехнулась как-то недобро:
– А на што твоя прыткость и башка. Попадаться-то не надобно.
– Баб Фень, – взмолился Тимоха, – да я с лошадью-то сроду не возжался. Не знаю, с какого боку к ней и подходить!
– Да понял Осип ужо свой промах, не годен ты для этого дела. А назад тебя возвернуть нельзя, опасается… – погладила старуха паренька по голове. – Главное не то, что ты не умеешь к лошадям подходить. Нет в тебе куражу разбойничьего да смелости ватажной. Да и откуда в тебе им быть-то? Домашний ты. Не выстрадал ты всего этого.
– Да я и не просился к вам в ватагу!
– Да, да! – закивала согласно баба Феня, – в ватагу надо своей волей идти, насилу мил не будешь.
Вздохнул Тимофей. Что уж теперь спорить и горячиться. А тут и дверь в землянку отворилась, ввалился Осип со товарищи. Вместе с ними был какой-то незнакомый паренек. Осип, хохотнув, выкрикнул:
– Во, Фенюшка, принимай харчеваться нового ватажника.
– Кто ж таков?
– Да вишь ты, сам попросился в разбойники. Не больно уж и старше цыганенка, а жалает к нам присуседиться.
Баба Феня заботливо плеснула пареньку в миску варева:
– Садись, сынок, похлебай!
– Благодарствуйте… – тихо произнес он и взял миску в руки.
Тимоха с любопытством глянул на него. Тот и впрямь был не больно старше его, лет семнадцать-то было. В остальном же другой – светловолосый, крепкосбитый. Подождал Тимоха, когда он поест, и подсел к нему поближе:
– Ты чо, в самом деле в разбойники…?
Тот неопределенно пожал плечами:
– Так уж вот, деваться некуда.
Этой неопределенностью еще больше заинтриговал Тимоху. В то же время подсасывало под ложечкой, а вдруг, какой убивец, из молодых да ранний. За просто так живешь, к разбойникам не захочется. Но взгляд у него вроде не тяжелый. Они тут все угрюмые да бесшабашные, навроде Осипа. А уж, когда Егор всё о себе рассказал, понял Тимоха, что жизнь расставляет такие капканы, что и выбраться невозможно, как бы не хотел. Только непонятно было, как Егор убежал из тюрьмы, но про это он сказал как-то вскользь. А Тимоха и не настаивал. Главное, что у него теперь есть товарищ. Ведь общаться с одной бабой Феней скучно, а к остальным он и подступать боялся, все были намного старше и злые, как собаки.
Устроились они в самом укромном углу землянки, чтобы никто им не мешал доверяться друг другу:
– Вот ты, Егорка, говоришь, что не по душе тебе подлости, а ведь коль разбойничать тебе придется, значит кого-то обижать?
– Обидеть сына Лукьяновны да Шалина сам Бог велел. А таких полно по землям. Главное их выявлять и учить, чтобы они не думали, что им всё с рук сойдет. Потому-то я к разбойникам и пошел. Один в поле не воин. У Шалина в полиции всё куплено, и начальство всякое с его руки кормится, в обиду его не дадут. А мне теперь никто не указ.
– Вдруг тебя Осип заставит обижать и сирых, и малых. Он ведь не разбирается.
– А кто тебе сказал, что я под твоим Осипом ходить буду. Мне нужно только переждать малость где-то. А тут спокойно. Никто не спрашивает, кто я да что.
Понравилось это Тимохе. Только вот по поводу Осипа он засомневался про себя. Вряд ли тот даст Егорке покой. А вслух ничего не сказал. Зачем раньше времени расстраивать человека? Решил поближе к Егорке держаться, где-то подмогнуть словом или делом. И как чувствовал Тимоха, Осип подсел к Егорке:
– Ну, что ватажник свеженький, коль хочешь быть татем, утрецом пойдешь с нами на дело. Проверим тебя. Не струхнешь?
Егор раздумчиво ответил:
– Да пойти-то можно. Чего ж не пойти! Но мне, малость отсидеться надобно.
– Это как же понять? – насторожился Осип.
– Да так вот и понимать. По мою-то душу нынче по всему уезду рыщут-свищут. Не хотца мне на глаза легавым попадаться. Разорвут меня в клочки да и вам заодно достанется.
– Это когда же мы, робята, легавых-то пужались! – забасил Осип, оглядываясь на товарищей, и хохотнул. – Ить какой, пужать нас! И что же ты эдакое содеял, что вся полиция на уши встала?
– А ты разве дознаватель, что меня пытаешь? – вопросом на вопрос ответил Егор.
– Да мне-то всё одно! – остервенился Осип. – А вот гадаю, не подосланный ли ты к нам?
– Да если бы полиция знала ваше место, вас бы давно, как кур переловили. Зачем кого-то подсылать.
– А знаешь ли ты, постреленок, с кем говоришь? – угрожающе процедил сквозь зубы Осип.
– Эх! – рубанул рукой в воздухе Егор. – Думал я к вольным ватажникам приклеиться, а тут свой царь-государь имеется. И в пояс ему кланяться надобно.
Осип озадачился таким поворотом разговора, но еще кипел гневом:
– А если тебе перышко под ребра сунем, как это пондравится?
– Да, убивай! – воскликнул Егор. – Мне теперчи, что в Сибири издохнуть, что от твоего перышка.
Насупился Осип. Не знал, чем дальше крыть, но просто так отступать от мальчишки казалось западло.
– Что ж, решай! Я тебя пока никуда выпускать не буду. Проверить надобно, что ты за птица такая!
– А я иного и не хочу! – смело, как показалось Тимохе, ответил Егор.
Скрипнул Осип зубами, но отвязался от новичка.
– Он, энтот Осип, грозить любит, – прошептал Егору Тимоха, когда вожак ватажников отошел от них. – Он и меня-то всё пужал.
– Да и пес с ним, – ответил тот. – Волков бояться – в лес не ходить.
– Так-то так! – согласился Тимоха.
Ничего ему больше не сказал Егор. Свернулся калачиком, сонная дремота взяла его в полон. До схватки с Осипом говорил, что по-настоящему не спал четыре дня. То хлопоты по поводу смерти его квартирной хозяйки, а вслед за этим тюрьма. Тимоха же очень долго не мог уснуть. Всё думал, отчего на свете много злых людей? Родились они что ли такими погаными? И что им за радость такая делать пакости? А потом вспомнил, где сам находится. В самом что ни на есть гнезде убивцев и разбойников, и горько усмехнулся. Но не в ответе же он за Осипа и душегубов ватажников? Есть же люди здесь подобные Егору. Только вот зачем он пришел сюда вольным хотением? Поди-ка познай его. Конечно, с одного разговора этого не понять. Вот Тимоха бабу Феню все спрашивал, отчего люди становятся разбойниками, отчего не жалко им кровушки людской?
Та пыталась как-то объяснить ему, а потом в отчаянье махнула рукой:
– Да видно муха такая злодейская летает по свету. Кого куснет, тот разбойником и становится.
А, что, всё может быть, призадумался Тимоха, есть же малярийные комары, болезнь разносят… Старался он представить эту муху да так и забылся.
…Вдруг зажужжало что-то, кидаясь во все стены. Размером с воробья, но страшное с виду, аж кровь стынет. С длинным вострым носом, с зеленым немигающим взглядом. Мохнатое, с лапами, как у паука. Углядело оно, что Тимоха на него смотрит и – на парня. Тот ахнул, отпрыгнул сторону. А оно врезалось в спящего Егора и затихло где-то там у него под мышками или у шеи. Вскоре поднялся Егор, лоб насуплен, в глазах зеленое свечение, как у шмеля этого. Криво усмехается он и говорит хрипло.
– Вот уж позабавлюсь, кровушки попью, переплюну твово Осипа. А чтоб ты не сумлевался, с тебя-то и начну. Ну-ко подь сюда ко мне! – и тянет к Тимохе пальцы с крючковатыми когтями.
Сердце у Тимохи часто-часто забилось и заорал он со всей дури, а голоса не слышит. Хватанул лихорадочно воздух и проснулся.
Сердце прямо из груди выпрыгнуть хочет. Весь в поту и воздуха не хватает. А вокруг всё, как всегда. Кто храпит, а кто-то с кем-то о своем талдычит. Пахнет махрой и дымом печки вперемешку. Пошарил рукой около себя, лежит Егор рядом, как и лежал, посапывая.
Принесла-таки Алёна Александре книгу про гишпанского рыцаря. Ничего не видя и не слыша вокруг, читала ее девица. Правда, не всё там ей нравилось, больно много непонятных рассуждений было. И этот самый Дон Кишот странноватым казался. Всё ему чудились разбойники и он с ними сражался. Да и особо-то не путешествовал. То там, то сям его избивали до потери сознания. Что это за путешествия такие, какая от них радость, не понимала Александра. Ведь суть-то в том, чтобы увидеть интересные места и узнать, как там люди живут.
Когда Алёна пришла за книгой, то не согласилась с подругой:
– Тут главное другое, любовь Дон-Кишота к Дульсинее Тобосской, а всё остальное так…
– И что ж у тебя Алёнка одна любовь на уме? – возмутилась Александра. – Больше ты и не видишь ничего.
– Дак, ведь для нас, девиц, это самое наиважнейшее! – не согласилась Алёнка.
– Да, полно! – скривилась Александра. – И что в этой любви такого важного-то? По мне вот хоть и не будь ее, не заплачу.
– А вот, как затомит под сердцем-то, сразу поймешь. Чай, читала романы про девичьи грезы?
– Фу, дрянь какая! – плюнула в сердцах Александра. – Да я, коль начинала, так бросала сразу. На десяток страниц охи да вздохи, сопли да вопли!
– Значит и не влюблялась ты, Сашенька, коль такое говоришь! – в Алёнкиных глазах вспыхивало что-то интригующее и они блестели.
– Коль такая любовь, как в этих книгах, так и даром не надо!
– Но я про все-то книги не говорю, только про Дон-Кишота. Вот, коли кто-нибудь прославлял бы меня в подвигах, да за меня бы дрался, уж как бы я была радая, токо приведи Господи!
– Ну а что в этом проку? – непонимающе пожала плечами Александра. – Какой тебе в этом интерес?
– Разве словами объяснишь? Это надо пережить, – обидчиво поджала губки Алёна.
– Ну это всё твои мечтания да книжные любезности! – Александра презрительно фыркнула. – Унижаться перед мужчиной, показывать, что ты слабее.
– Так Богом заведено, не нами.
– А я вот люблю из ружья в ворон да грачей палить, это как, по-девичьи? – с запалом воскликнула Александра.
– Ты шутишь? – пролепетала, побледнев, Алёна.
– Ни в коем разе! Хочешь, покажу? – она выбежала из комнаты и вскоре вернулась с настоящим ружьем, потянула Алёну за рукав. – Пойдем в сад!
Та, с опаской глядя на ружье в Сашиных руках, плелась за ней, как заколдованная. В саду на огромной березе, облепив ее ветки, будто опустилось черное облако. Птицы горланили, перекликаясь между собой. Александра вскинула ружье и выстрелила в самый центр этого черного облака. Алёна вскрикнула, но ее голос потерялся в тревожном стоголосом выкрике птиц. Они метались и кричали некоторое время по отдельности. Мощная сила самосохранения вдруг подняла это огромное живое облако и взметнула вверх в небо.
– Ты с ума сошла? – отпрянула Алёна от подруги.
– Не трусь… – засмеялась Александра. – Эти грачи надоели. В саду клюют, что ни попадя. От их криков голова болит.
– Не девичье же дело ружьем пужать.
– Что ты привязалась, что девичье, что не девичье! Ты, как моя маменька, такая же занудная.
И тут, как будто позвали ее, в сад выскочила Клавдия Арефьевна, полноватая женщина. Волосы ей были встрепаны, она часто дышала:
– Да, что ты будешь делать. Опять она ружьем балуется! Да, где это видано, чтоб девица по воронам палила!
– Вот видишь, – хохотнула Александра, обращаясь к Алёне. – Ты вся в мою маменьку.
– Да, батюшки мои! – всплеснула руками Клавдия Арефьевна. – Она еще и скалится!
Выхватив из рук Александры ружье, прикладом ткнула дочери в зад. Александра, притворно испугавшись, вскрикнула:
– Маменька, оно же сейчас стрельнет!
– Ах ты, батюшки! – заголосила та и выронила ружье на землю.
– Шуткую я, маменька! – захохотала Александра.
– Ах ты анчутка этакая, загубить ты меня хочешь, инда сердечушко упало.
Алёна еле сдержала себя, чтобы не прыснуть от смеха.
– Буду отцу жалиться! Да куда это годится. Ты же в доме всех перестреляешь.
Александра подбежала к матери, прижалась к ее руке:
– Маменька, да не серчайте на меня. Чай, знаю я, как с ружьем-то обращаться. Люблю я вас, миленькая вы моя!
– Ах, лиса ты, лиса! – с уже напускной сердитостью ворчала Клавдия Арефьевна. – Разве девичье дело ружье в руки брать? Скажи ей, Алёнка!
– Да я до сих пор дрожмя дрожу, – отозвалась Шалина.
– Вот видишь, что тебе подруга говорит?
– Ну и родила бы меня парнишкой, – лукаво блеснула глазами Александра. – Имя-то у меня почти мужское.
– Господь это решает, а не мы.
Осип не трогал Тимофея и Егора долгое время. Однажды пришел озабоченный, но навеселе:
– Ну, робята, хватит зря хлеб наш есть! Пора и себя показать. Нынче надо бы поболее народа для шуму. Дело знатнейшее и сулит хороший навар…
Волосы его были всклокочены, глаза горели охотничьим азартом. Он присел в шобонье на полу около бабы Фени и возбужденно заговорил:
– Шанец уж больно важнецкий. Давно я присматривался к дому купца Кушелева. Живет почти у леса, на краю города. Так-то у него народу тьма. Ныне же мужики уехали куда-то за товаром. В доме одне бабы да старики. Пойдем гамузом, попугаем, прошерстим домик, авось чего и надыбаем!
– Да уж! – цокнула радостно языком баба Феня.
О проекте
О подписке