Книга или автор
0,0
0 читателей оценили
122 печ. страниц
2019 год
18+

Звезда голуболикой Жаннет

Повесть

«Опять чушь какая-то», – вздохнет искушенный читатель.

Позвольте! Она действительно была голуболикой. Собственно, голубым было не всё её лицо, а только щёчки. Чуть выше глаз благородный аристократический цвет переходил в темно-зеленый, в затем вдруг резко высветлялся в густых волосах непритязательной прически. Если добавить к этому глубоко посаженные карие, с легким малиновым отливом глаза и очаровательно торчащие в стороны жёлтые ушки, то мы получим почти полный её портрет. Возраст дам называть не принято, но все же отметим, что у Жаннет он приближался к бальзаковскому. Сейчас она спокойно дремала на коленях у своего Хозяина-Повелителя, даже не подозревая, какой очередной зигзаг вычерчивает судьба. Повелитель, надвинув на глаза кепку-аэродром и свесив на грудь большой кавказский нос, выводил им замысловатые рулады. Жаннет настолько свыклась с этими звуками, что они ей не мешали. А вот низкий непрекращающийся гул за стеной начинал раздражать. Сидящий рядом, уже примелькавшийся Жаннет невысокий человек с непривычно узкими глазами время от времени бросал на нее неравнодушные взгляды и счастливо улыбался. Самолет летел на север.

И как было не сиять главному администратору Колымской филармонии Киму Лазаревичу Попову, – такого кадра завербовал! Да главное, и не в кадре этом, не в безвестном в кругах артистических Сурене Нодия, а в той, что сейчас спала, удобно устроив голову на его объемистом животе.

Жаннет!.. В огромной северной области, на территории которой могли бы разместиться десятка два Англий и многие сотни Люксембургов, большинство жителей никогда не видело такого чуда, а потому одно ее явление на сцене должно было обеспечить полный успех любой филармонической бригаде.

Ким Лазаревич сладко прищурился, на мгновение представив толпу оленеводов и рыбаков, торопящихся в сельский клуб, обгоняющих их мальчишек, изумленно-восторженные лица, аплодисменты… Жаннет!..

«У директора филармонии челюсть отвиснет. Пусть знает, однако недаром хлеб едим. Такую штучку оторвал! А ведь мог не пойти в Адлере на этот концертишко, на отдыхе же был, не в командировке. Но пошел – и вот она, награда – Жаннет!.. Едва выскочила на сцену – как током шибануло – к нам бы ее!..»

После концерта, благо бутылочка «Арарата» и пара лимонов в портфеле имелись, Ким Лазаревич сразу же направился степенным шагом за кулисы, отыскал лысоватого горбоносого Нодию и, с намеком постучав по портфелю, сообщил:

– Разговор есть. Деловой.

– Спасыба, дорогой, – понял жест Нодия, – нэ могу. К мамэ нада.

– Я главный администратор филармонии…

– Слущию.

– У вас отличный номер, но только здесь он совершенно никому не нужен.

– Как нэ нужэн? Сам видал, народ смотрыт, хлопаэт, – слегка обиделся Нодия.

– Да я не о том, как вас, извините, по отчеству?

– Сурэн Вахтангович.

– Вот-вот, Сурен Вахтангович, я к тому, что тут вашей Жаннет никого не удивишь. Сухуми – рукой подать, а там их целый питомник, сотни павианов этих.

– У мэня нэ павыан, мартышка у мэня. Нэпростая, благородная, голуболыцая називается, Сухуми такой нэт!

– Конечно, конечно, ваша не чета им, но, понимаете, все равно обезьяна. Хоть и дрессированная, но – дело привычное. А у нас их вообще никто и никогда не видел. Вы понимаете: никто не видел! Это же успех полный! Это же …

– Гдэ у вас?

– В Колымской филармонии …

– Полюсэ холода, да?

– Не так уж страшен этот полюс, как его расписывают, – повел наступление Ким Лазаревич, – да что мы тут за кулисами торчим. Пройдем куда-нибудь на скамеечку. Или в ресторане посидим, поговорим. Вы, вообще, как, это дело принимаете?..

– Прынимаю. Только подожды, дорогой, – он кивнул в сторону присмиревшей, а может, уставшей после выступления Жаннет, внимательно слушавшей их разговор. – Жянку в клэтку посадыть нада, кущить дать. Она тут останэтся.

«Apapaта», конечно же, не хватило. Добавляли в ресторане. Распалившийся Ким Лазаревич раз за разом повторял главные аргументы:

– Подъемные выплатим. Коэффициент семьдесят процентов, надбавки через полгода, командировочные у нас четыре пятьдесят… Да и успех, главное! Тебя, дорогой, там на руках носить будут!..

–А званиэ твоэй области эсть?

– Конечно eсть, есть! Заслуженный артист Заполярной Автономной Советской Социалистической Области! Как звучит, а?

– Хорошо звучыт. У нас тожи хорощо звучыт, но платыть многа нада, еще десять лэт нэ заработаю.

– А у нас бесплатно получишь. Если дела пойдут, директор тебе через пару сезонов звание пробьет.

– Хорощо, – призадумался вслух Нодия, – посоветоваться только нада. Как папа с мамой скажют…

Октябрь в Адлере – ещё лето. А здесь, на подлёте к северной столице, стюардесса пропела ласковым голосом: «Температура за бортом минус двадцать три градуса…»

– Как «мынус двадцать тры?!» – стряхнул с себя дрёму Сурен Вахтангович. – Можит, ощибаэтся?

– Пожалуй, нет, – улыбнулся Ким Лазаревич, – хотя, конечно, для середины октября многовато… Да ты не бойся, нас встретить должны, я же из Москвы звонил.

Сурен Вахтангович молча приник к иллюминатору и грустно покачал головой: внизу медленно плыла белая равнина, и лишь не замерзшая еще окончательно река пересекала её тёмно-серой извилистой лентой.

Видавший виды филармонический автобус действительно поджидал напротив аэровокзала, но еще раньше, прямо на трапе, их встретили колючие снежные заряды и сухой обжигающий мороз. Закашлявшись от неожиданности, Сурен Вахтангович, тем не менее, в первую минуту подумал о ней и попытался плотнее запахнуть Жаннет полой демисезонного пальто. Но она, ошеломленная невиданной картиной, выталкивала наружу голову, изумленно крутила ею и пыталась ловить языком стремительно пролетавшие снежинки.

– Нэ вилазь, нэ вилазь, тэбэ говорю! – ругался Сурен Вахтангович, уже жалея о принятом предложении. – Нэ вилазь, замерзнэшь, дурочка!

– Оксе! Да она лучше тебя север переносит, – посмеивался Ким Лазаревич, – значит, приживется.

Снежинки были хоть и безвкусные, но приятно освежали рот, пересохший в душном салоне самолёта. Только следом за ними в непривычные южные легкие Жаннет вдруг покатился холодными шипастыми шарами перестуженный воздух. Возле самого автобуса она тоже не выдержала и, следом за хозяином, тонко закашлялась.

– Скорей в машину, – уже без улыбки заторопил Ким Лазаревич, – а то, однако, точно простуду схватите.

Закрыв дверь, молоденький шофер повернулся к ним и расплылся в улыбке:

– Обезьяна! Настоящая! Первый раз вижу… Да еще такая разноцветная!..

Ким Лазаревич ткнул дрессировщика в бок:

– Что я тебе говорил…

Сурен Вахтангович хмуро стряхивал снег с воротника пальто и молчал.

– А зовут ее как? – продолжал сиять шофер.

– Жянка зовут, – выдавил Сурен Вахтангович. – Жяннет зовут.

– Ух ты, прямо как кинозвезду какую-нибудь французскую! Жаннет!..–еще больше восхитился шофер. – А меня вот Костей.

– А это – известный кавказский дрессировщик Сурен Вахтангович Нодия, – как на эстраде сделал торжественный жест рукой Попов, – теперь он со своей Жаннет будет у нас работать.

– Представляю! – уважительно протянул Костя и жизнерадостно врубил сразу вторую скорость. – Вас в Голливуд, Ким Лазаревич?

– В Голливуд, – подтвердил привычно Попов, поймав на себе непонимающий взгляд Нодия.

Будущего заслуженного артиста вместе с его примой поджидала комната, лишь день назад выбитая директором филармонии в жестокой схватке с администрацией театра. Человек, видевший только снаружи небольшое двухэтажное деревянное здание, в котором она находилась, никак бы не смог предположить, что в нем сорок таких клетушек и, соответственно, такое же количество хозяев или семей. А поскольку жили здесь только артисты театра и филармонии, какой–то шутник прозвал деревянную общагу Голливудом. Название это прилепилось настолько прочно, что стало в своих кругах почти официальным. Единственным коммунальным благом Голливуда было центральное отопление, все остальное – на улице. Но зато топили так, что в самые жестокие морозы приходилось спать с раскрытыми форточками.

Окунувшись в блаженное тепло, Сурен Вахтангович помягчал. Попов, который, как выяснилось, жил тут же, на втором привилегированном этаже, быстро сообразил ужин и так же быстро распрощался после него. Утомленные долгим перелетом, сменой часовых поясов и неожиданностями погоды, дрессировщик и обезьянка устало рухнули каждый на свое ложе – он на провисшую раскладушку, а она – на матрасик в клетке. Буянящий за окном ветер время от времени выплевывал из черного квадрата форточки вспыхивающие веера снежинок, но они бессильно испарялись, даже не долетев до пола.

Как ни крепки были объятия сна, но среди ночи Сурен Вахтангович все же открыл глаза из-за каких-то непривычных звуков. Он не сразу понял, что это был кашель Жаннет. Не включая свет, подошел к клетке. Обезьянка спала, но дышала неровно, шумно, временами тихо постанывая. Сурен осторожно коснулся своими большими мясистыми пальцами ее головы: горячая. «Конечно же, простудилась! – укоризненно зашептал он на своем языке. – В такой мороз разве можно высовываться?! Лечить завтра чем–то надо… Проклятый холод! И зачем я согласился на эту авантюру, старый глупец?!» Он укрыл Жаннет одеяльцем, стараясь ступать полегче, вернулся на свою раскладушку, но она громко и недовольно заскрипела пружинами под его тяжелым телом. «Черт бы тебя побрал!» – чуть слышно выругался Сурен и долго еще лежал, пытаясь приглушить нарождавшуюся тревогу. Утром Жаннет не поднялась с матрасика. Приступы кашля стали затяжными и безжалостно сотрясали маленькое тельце, словно пытаясь вытряхнуть из него жизнь. В полузакрытых глазах набухли крупные капли слез, а изо рта тянулись вниз клейкие нити слюны. Она не прикоснулась даже к своему любимому лакомству – грозди черного винограда, припасенного Суреном Вахтанговичем в дорогу.

– Вах–вах! Жянка–Жянка!.. – вздыхал он над ней вслух, поджидая филармоническое начальство. – Что делать будем?!. Говорил тебе – не вылазь из–за пазухи! По-человечески говорил…

Начальство задерживалось с визитом, видимо, давало гостям возможность отоспаться. Только в одиннадцатом часу на пороге каморки появились директор, худрук и уже хорошо знакомый главный администратор. Лица их были расцвечены радушно-покровительственными улыбками, которые, однако, сразу же погасли – хозяева поняли по горестному виду дрессировщика: произошла какая–то неприятность.

– Что с вами, Сурен Вахтангович? – обратился на правах старшего директор Иван Емельянович Слепцов, бывший партийный работник, «спущенный» в филармонию по достижению пенсионного возраста.

– Со мной нэчэго, – махнул рукой Нодия, – с нэй вот савсэм плохо. Заболела. Говорыл жи: нэ висовыватъся. Нэ слущилась. Такой большой мороз, а она жи южная, на севэри жи савсэм нэ била!

– Кашляет? Температура? – поинтересовался озабоченно молодой, спортивного вида худрук Петр Васильевич, втайне надеявшийся уже в конце недели «завязать» обезьянку в концертную программу. Он недавно закончил заочное режиссерское отделение Северо-Полярного института культуры и был переполнен честолюбивыми плацами.

– Сыльна кашляет. Температура сыльный. Вирача нада… Вах, зачэм я, старый глупец, сюда прыехал?! – Сурен Вахтангович сокрушенно ударил себя кулаком по колену, раскладушка под ним застонала.

Установите
приложение, чтобы
продолжить читать
эту книгу
256 000 книг 
и 50 000 аудиокниг