Уранотипия

Читателю в пределах Империи всегда интереснее читать про торговцев опиумом и смокву, древние развалины, причудливый нрав далеких женщин и климат, в котором тепло не является тем благом, каким оно считается в странах, где реки застывают зимой.

Владимир Березин фигура столь же значимая для современной российской литературы, сколь мало известная широкому читателю, хотя все, кто есть кто-то знают и чтут его универсальный: критик, прозаик, эссеист, фантаст, экономист, математик, переводчик - талант. Лауреат многих премий, однако Большой книги и Ясной поляны, воспринимаемых публикой как главные, в числе его регалий до сих пор не было. Пришло время исправить,"Уранотипия" номинант обеих, а я с удовольствием рассказываю о ней, добавляя в свои подборки рецензий, у меня роман 24/50 БК и 40/48 ЯП (а я универсальная читательница).

Хотя не так просто рассказать о романе, которому автор, явно не без умысла позабавиться над стереотипами восприятия, дал заглавие, воспринимаемое беглым взглядом как "уринотерапия". На деле, ни к терапии, ни тем более к урине история никакого отношения не имеет. А имеет вовсе даже к картографии и попытке запечатлеть облик Иерусалима посредством уранотипии - предшественницы дагеротипии, предпринятой русскими путешественниками в тридцатые годы XIX века. Не берусь судить, действительной или вымышленной, с одной стороны рановато и задолго до открытий Пьера и Мари Кюри, с другой - с солями урана экспериментировали много прежде них, почему нет? Да и в современной высокоточной профессиональной фотографии используются "горячие" линзы с урановым напылением.

Забегая вперед, ничего у них с достойной бондианы того времени аппаратурой не вышло, но карты и пейзажи получилось отрисовать традиционным способом, о чем в приложенной к роману исторической справке подробно рассказывается. И это было не увеселительной поездкой сегодняшнего времени, но полным опасностей путешествием, подвижничеством и подвигом. "Наши на Ближнем Востоке", и не только наши, в регионе сходились интересы многих держав и множество резидентов имело быть - не исчерпывают истории. Тут есть про грека Христофора, прибывшего в Московию во времена Грозного царя налаживать часы. Он ходил в трех шубах: одна на рыбьем меху, одна на заячьем и еще одна на каком-то, но все равно мерз. А часы все никак не удавалось наладить и пришлось оставить стрелки неподвижными, а вращающимся сделать циферблат, потому время в России течет то вперед, то назад.

Ну и там еще море всякого такого, вроде истории русского слона; прототипа Джона Сильвера; Минотавра, цыганочки-углеходицы - что может послужить источником многой читательской радости, будучи потребляемо малыми дозами. Но я так не умею, и у меня свои резоны: книг множество и должен же быть кто-то, кто их читает. Мне березинская крупная проза тяжела, восхищаюсь его критикой и эссеистикой, ценю Березина-стилиста, нахожу много удовольствия в малой и микропрозе, но его вертоград оглушает и ослепляет меня избыточностью впечатлений, мой когнитивный аппарат настроен на медленное постепенное восприятие. Может статься, вы не так тугодумны, как я - испытайте себя

ПЛЮС. Хороший язык, яркие образы, неожиданные связи между вроде бы далекими фактами и событиями, затягивающий сюжет.

МИНУС. Кто-то любит, чтобы его вели за руку по подметенным дорожкам, чтобы вокруг висели указатели крупными буквами; в этом романе не совсем так.

РАВНО. Секретная миссия картографов в Палестине двести лет назад. Шпионы и разведчики, британцы, русские, французы, местные. Войны прошлые, настоящие, последняя война добра со злом. Кроме всего прочего, у героев романа есть и другое важное дело.

Уранотипия — условный прототип фотографии — получение изображения на носителе, пропитанном солями урана. Уран, конечно, продолжительность жизни не увеличивает, но такова уж судьба первопроходцев. Удачливые долгожители — это другое. Они обычно движутся во втором и третьем ряду. В романе несколько сюжетных линий, которые сплетаются и дают объемную картину. Можно даже следить за какой-нибудь одной или за несколькими, выбирай, что душе угодно. Любовь, смерть, мистика, религия, война. Вот изобретатель уранотипии, получивший идею от алхимика, который солями урана лечил его жену от кашля. «Уран стал его путеводной планетой, а уранилнитрат — рабочим веществом. Наконец, после нескольких лет проб и ошибок, он поставил большой деревянный ящик напротив брошки с изображением слона и через час получил почти идеальное изображение животного на пластине». А врач-алхимик пропал, потому что «пытался лечить князя Разумовского препаратами из мумий, что не понравилось Церкви». В общем-то все это про «то что вверху» и «то что внизу». Про Иерусалим горний и дольний, про Святую землю и русский Иерусалим, построенный в ледяной пустыне. Про боевых слонов, что очень важное. «Но кажется мне, что слон у нас есть символ Востока, который у нас, как говорится, как корове седло. Слон у нас слоняется, послоняется — и пропадет. В трех соснах заблудится, в снегу увязнет, а по весне найдут». Про монахов и проповедников на севере. Основная часть книги — происшествия на Святой земле лет двести назад, где, как всегда, шпионы, путешественники, авантюристы. «— А скажите, Михаил Павлович, британцы все о нас знают? / — В пределах допустимого. Тут лучше пусть знают что-то, понятное уму, полная скрытность рождает нежелательные фантазии». Это в точку. Перед очередной войной в Палестину прибыла секретная миссия картографов — военных разведчиков. «Без карты армию ждет поражение, с картой выигрывается не битва, а война целиком. Она выигрывается до первых выстрелов». Персонажи романа переливающиеся, притворяющиеся, маскирующиеся: «…впрочем, хозяин был армянин и с разными гостями вел себя по-разному, притворяясь то греком, то турком, а то евреем». Но картина происходящего постепенно все-таки складывается, все по местам, все объяснится. А еще почти каждый абзац книги можно цитировать; словесного же наполнителя, который часто применяют для построения крупного романа, практически нет. Хотя в «Уранотипии» (в книжной версии) — 288 страниц, это немного. «На Востоке война идет всегда, война тут рождается из обильного песка, из редкой воды, из оливкового масла, из вина и уксуса. Одним словом, война рождается из всего, из чего можно. Писание говорит, что тут будут воевать и в час перед концом».

Монах видит сны о своих прошлых жизнях. Автор сильно сужает круг своих осознанных читателей, потому что эти жизни не просто плод вымысла. Они опираются на реальные факты и воспоминания, склеенные фантазией создателя. Сужение же круга обусловлена тем, что предполагается, что читатель понимает о ком речь в каждый отдельный момент.
К вопросу о том, что художественные произведения меняют наше представления об истории и часто даже вводят в заблуждение, автор придерживается того же мнения. Поэтому кому-то после прочтения захочется узнать больше о том, о чём Березин упомянул мимоходом.

«Культурный человек тот, который заражается эмоциональным настроением от реальных фактов, а не от выдумки».

Трое русских оказываются в Палестине в промежутке между балканской и крымской войнами. Картографы, геодезисты и художник. Россия готовится к войне на Ближнем Востоке. Но есть ещё одно секретное задание, и их фамилии не случайны: Львов, Быков и Орлов. Для тетраморфа не хватает человека.
Их судьбы, воспоминания, судьбы связанных с ними людей уходят от них как дорожки лабиринта из его центра.
Это похоже на сказ.

«Обычно мужчины смотрят так на небо, если они пьяны или умирают на поле боя»

Постоянная игра с чужими известными произведениями делают книгу бронзовой фигурой, изящно отлитой, украшенной, трудоёмкой, но фигурой.

«Но теперь не обязательно взять чужое небо силой, можно его просто обменять на деньги».

Пока одни философствуют, другие покупают не только небо, но и землю. Пока одни пытаются найти золото в земле, другие делают его из воздуха.

«самая главная книга будет посвящена русскому времени, которое то замерзает, то тает, то останавливается, то идет вспять, а иногда несется вскачь».

Скорее так себя ведёт российская история, и даже слон здесь к ней прислонился.
Вся наша видимая история – это история войн. Кто-то кому-то не хочет подчиняться. Религии, призванные примирить людей, напомнив о первичности духа, стали новым источником вражды всё по той же причине.

«На Востоке война идет всегда, война тут рождается из обильного песка, из редкой воды, из оливкового масла, из вина и уксуса. Одним словом, война рождается из всего, из чего можно. Писание говорит, что тут будут воевать и в час перед концом».

Если смотреть на человеческую жизнь сверху, как на двухмерную линию, то сразу видно всё. Начало, конец и саму линию жизни. Каждый момент, как фото из архива, можно вынуть и посмотреть, потом вставить обратно. Просто такой момент, это гораздо больше, чем фотография в нашем обычном понимании. Иногда попадаются такие фото, где вроде бы не очень много подробностей, но схвачен момент жизни целиком.

«Он давно приучился спать дважды в день: после ужина и после обеда, потому что русские так распознают своих. Когда из Польши пришел Самозванец, то быстро обнаружилось, что он не умеет спать днем. Тогда Самозванца засунули в одну из тех пушек, которыми ведал толстый боярин, и выстрелили им обратно».

Каждое событие в истории – переплетение множества жизней в одной точке. Как будет выглядеть эта «точка» на нашем двухмерном фото? Это будет центр лабиринта, с бесчисленными дорожками-ходами, разбегающимися во все стороны, причудливо переплетаясь друг с другом.

«Со Смутой ведь неверен вопрос — станет ли лучше, вопрос — станет лучше для кого?»

Со сложным рисунком лабиринта есть проблема: можно начать видеть знаки там, где их нет. Особенно, если хочется.

«Водка вновь упала в рюмки, как матросы гибнущего корабля падают в шлюпки».

Мы всё-таки не создатели этого мира, чтобы с уверенностью интерпретировать все знаки. Любой человек, поверивший в свою уникальность, становится опасным для окружающих.

«Ошибочная вера уверяет их, что они предопределены покорить все прочие народы и ими управлять, а из-за того все эти народы ими презираемы».

Многие исторические нюансы здесь показаны автором под нужными ему углами. Из-за этого картина мира вдруг преображается. В любом случае мы видим историю, как автор хочет нам её показать, а не такой, какой она была на самом деле. Так в любом художественном произведении, но здесь это подчёркнуто.
Планка поднята очень высоко.

«Беда в том, что люди рано или поздно возвращаются с войны — не начал ли этот поручик так же губить своих крепостных»

Опасная мысль. Но как было сказано в другом известном романе: «я подумаю об этом завтра».
Если завтра наступит, а то Мессия, которого так ждут некоторые, может прийти до рассвета.

«Ссорятся министры и государи, а такие люди, как они, не ссорятся никогда. И если кто-то из них убьет другого, то только по приказу. И с сожалением, конечно».

Профессионалы-убийцы, respect.Толпой легко управлять, в том числе ссорить одну толпу с другой, профессионалами управлять гораздо сложнее.
Завидую людям, которые помнят в подробностях свои сложные сны. Если такие есть. Вживую не встречал. Кажется, от такой способности, до воспоминаний о прошлых жизнях невелико расстояние.

«Мальчика удавили в тот же день как вора и бросили тело среди отбросов — непогребенным. Можно было утешаться тем, что из юного тела проросли цветы, но это было бы слишком поэтичным».

Можно утешаться тем, что в следующей жизни его не будет трахать французский офицер.

«Капитан Моруа считал, что лабиринт, само его понятие, что-то вроде карты. Это карта жизни».

Карты везде и во всём. Картография жизни. Фото можно уничтожить, но описание, сохранённое в памяти, уничтожить уже сложнее.
Если небесный Иерусалим видят только трое, то что будет на фото?
Облака.