Глава 5

Доедаю свой скромный завтрак, подзываю официантку, расплачиваюсь. За гречку, ломоть хлеба и кружку лимонной воды – 15 челей. Мой кошелек становится совсем тощим – всего 52 челя в наличии. Не разгуляешься по здешним ценам.

Благодарю официантку и покидаю гостеприимный трактир «Сонная девка». Говорю гостеприимный без иронии: первую ночь под крышей в мире трех лун я провел относительно спокойно. Да, пришлось вырубить табуретом одного не в меру ретивого полумужа, но зато меня никто особо не цеплял, в пьяном мордобое участвовать не пришлось, и кишки мне выпустить никто не пытался.

Открываю дверь, выхожу – и тут же отпрыгиваю в сторону. Не отпрыгнул бы, угодил бы прямо под колеса промчавшейся мимо кареты. Возница еще и кнутом наотмашь стеганул, рассек воздух в считанных сантиметрах от моего лица.

Да, здесь зевать нельзя. Только расслабишься – и засияет на щеке глубокая рана от кнута. Попробуй, вылечи. Надо быть осторожнее, а то костей не соберешь под колесами местных «шумахеров».

Ругая возницу последними словами, иду по улице. На сегодняшний день задача понятна – нужно кровь из носу раздобыть денег. И желательно, побольше. Честным трудом, я так понимаю, здесь много не поднять: за день тяжелого труда где-нибудь в порту или на стройке наверняка дадут не больше 50 челей. Работа за еду – это ведь обычная традиция во многих мирах. Да и кто меня возьмет на тяжелую работу в теле 15-летки?

Тут, скорее, какой-нибудь местный толстосум-извращенец покусится на «комиссарское тело», выложит энную сумму за то, чтобы… Ну, да не буду об этих мерзостях распространяться. Самому противно. Ясно, смазливого подростка любой захочет.

И любая.

Стоп-стоп-стоп.

Погодь, Серег. Любая? Действительно, возлечь с мужиком – это не моя тема от слова совсем. Но с женщиной? Да еще, предположим, достаточно красивой? Если нормальная, богатая баба отстегнет мне за определенного вида услуги 500 челей? Ну, ладно, 200. Нормально?

Я отгоняю от себя эту мысль. Все равно ведь это будет проституция, даже если с женщиной. Как там, на Земле, называют мужиков, которые за деньги баб дерут? Альфонсы? Жиголо?

Нет, не для меня такая карьера. Надо что-то другое искать. И поскорее. День не резиновый, закончится, а у меня в кармане 52 челя. Пятьдесят, предположим, за ночлег. Остается 2 челя. Что, интересно, на них купить можно? Кружку воды хоть подадут?

Выхожу к припортовому рынку и тут же рыночный шум-гам, а также смесь всевозможных запахов разной степени приятности оглушают так, что чуть не валят меня с ног. Рынок простирается от города и до самого порта. Ряды лавок – как замысловатый лабиринт, по которому идут покупатели. Мужчины, женщины, ползут старики и старухи, выбравшиеся прикупить «чаво-нибудь свеженького» к ужину. Повсюду снуют чумазые дети в грязной одежде. И какой Вавилон! Каких тут рас только нет, каких расцветок кожи!

– Пить не хотите, господин?

Хочу вообще-то. Оборачиваюсь. Сочная, загорелая деваха лет восемнадцати с кувшином на голове смотрит на меня. Глаза зеленые, как у ведьмы.

– Что у тебя там? – спрашиваю.

– Ананасная вода.

Сразу вспоминаю Маяковского с его баром, где подают ананасную воду женщинам с низкой социальной ответственностью.

– Почем?

– Два челя.

Выходит, на два челя можно не просто воды купить, а ананасной. Неплохо.

– Ну, плесни, – говорю.

Она ловко снимает с головы кувшин, зачерпывает глиняной кружкой воду, подает мне. Я пью, она ждет. Понятно: кружка-то многоразовая. Гигиена, конечно, та еще, но где на всех напасешься? Будем надеяться, что пронесет.

Допиваю сладковатую ароматную водичку, возвращаю кружку. Достаю кошель, вынимаю монеты. Когда я открывал кошелек, краем глаза засек, с каким интересом уставилась на мои финансы девчонка, но, поняв, что там лишь чуток медяков, тут же потеряла интерес.

Девчонка берет два челя без особого энтузиазма, водружает кувшин обратно на макушку и уходит. Я делаю вид, что уже позабыл о ней, а сам, опять же краем взгляда, замечаю: торговка ананасной водой отправилась прямиком к пацану мелкоуголовного вида, торчащему у лавки с орехами и фруктами: плечистый парнишка, загорелый, руки крепкие, покрыты незатейливыми татуировками. Девчонка говорит что-то пацану и тот, до этого поедавший меня глазами, тут же теряет всякий интерес.

Ясненько, значит, рыночная банда. Девчонка предлагает покупателям испить водицы, изучает содержимое их кошельков, а затем сообщает своему подельнику. Если у человека в кошеле звенит серебро, парень последуют за ним и, ежели случай представится – ну, например, зайдет «клиент» в подворотню помочиться, – грабитель избавит его от необходимости носить кошель.

Сволота, конечно, та еще. Ну, ладно вы богачей грабьте, эксплуататоров, но примериваться к такому 15-летнему оборванцу, как Бруно – это какими же уродами быть?

Будь я в своем теле, вмазал бы хорошенько татуированному парняге. Вырубил бы одним апперкотом, как Майк Тайсон Лу Савориза. Девчонку бы не тронул, хрен с ней. Девкам в любом мире тяжело приходится.

Иду неторопливо по рынку, втягиваю запахи, пытаюсь разобрать, чем пахнет. Рыба вяленая, шашлык, овощи тушеные с пряностями… Живот бурчит, как недовольная жена. А в кармане – 50 челей. Ровно на одну ночь под крышей «Сонной девки». Купить местный аналог беляша – а потом под пирсом ночь кантоваться? Н-да, без денег в любом мире взвоешь. Хоть с одной Луной, хоть с тремя.

Торговцы смотрят на меня, как на пустое место – я для них просто небольшое сгущение воздуха. Призрак. Действительно, откуда у этого мелкого засранца деньги на всякие яства-снадобья, на шикарные ковры, на клинки дамасской стали, на великолепные кожаные пояса – да чего тут только нет! Богатый рынок.

– Господин, не хотите пить? – слышу знакомый голосок.

Оглядываюсь, вижу ту самую девчонку с ананасной водой. Нового «клиента» обрабатывает. Дядька лет пятидесяти. Гладко выбритый, толстый. Одет в расшитый серебром камзол.

Вижу, пить дядьке не то чтобы хочется, скорее, девчонка ему приглянулась. Маслянистым таким взглядом окинул ее отменную фигурку, сочную грудь, загорелые плечи.

– Ну, давай, красавица, отведаю твоего нектара, – причмокивая, говорит дядька, явно вкладывая в слово «нектар» не только прямой смысл.

Девчонка снимает кувшин, наливает «клиенту» воду. Тот отпивает пару глотков, достает из внутреннего кармана кошель, отсчитывает не два, а четыре челя – на две монеты сверх прайса дал, ловелас.

– Благодарю, господин, – кланяется девка, и, подхватив свой кувшин, скрывается в толпе. Дядька с сожалением глядит ей вслед, затем в сердцах плюет и идет по своим делам. Явно рассчитывал на что-то большее, бедолага.

Он даже не подозревает, что его история с этой девчонкой только начинается. Вернее, с ее корешом. Крадучись, следую за загорелой чаровницей. Ага, вот и он, татуированный наш. На этот раз у рыбной лавки притаился, аккурат рядом с бочкой соленой, пряной сельди.

Девчонка что-то говорит парнишке, глазки у того жадно вспыхивают. Сладкая парочка направляется сквозь толпу за дядькой в камзоле, который неторопливо следует вдоль прилавков, время от времени прицениваясь к товарам и беседуя с торговцами.

Я крадусь за «ананасной бандой». Толстяк останавливается у лавки мясника – вполне стереотипного такого мясника: здоровенный, сутулый белый мужик с квадратным подбородком и угрюмым взглядом исподлобья. До меня доносятся обрывки разговора:

– …самого лучшего барана…

– …будет сделано, господин.

– … тушу доставите сегодня же вечером.

Выходит, толстяк – это своего рода снабженец при богатом доме. Ходит по рынку, выбирает лучшие продукты, оплачивает и назначает срок доставки. То-то все торговцы так перед ним расстилаются: снабженцам надо угождать, они кассу делают.

Закончив с мясом, толстяк следует в хлебную лавку, в лавку зеленщика, наконец, разворачивается и направляется к выходу с рынка. «Ананасная банда», между тем, разделилась – девчонка исчезла из моего поля зрения, а ее подельник неотступно пасет снабженца.

На выходе толстяк заглядывает в лавку торговца фруктами, грозит негоцианту всеми карами небесными, если бананы будут хоть немного недозрелыми. Наконец, покачиваясь на своих толстых ногах, снабженец направляется в сторону города.

Я следую за татуированным бандитом на вполне безопасном расстоянии. То сливаюсь с толпой, то прячусь за угол. Все закоулочки славного города Истона, все укромные местечки и надежные убежища мне прекрасно знакомы – спасибо памяти Бруно!

Толстяк приближается к переулку. Ну, завернет отлить? Нет, не заворачивает. Что ж, не повезло «ананасной банде» – нынче вечером будут без богатого ужина.

Вдруг прямо перед снабженцем появляется наша зеленоглазая красавица-водоноска. Идет навстречу, будто по подиуму. Плотные грудки колышутся под тканью синего платьица, бедра, и без того изумительной архитектуры при каждом шаге соблазнительно изгибаются. Улыбается толстяку во все тридцать два: я нахожусь на приличном расстоянии, и то ослеплен белизной. Кувшин с ананасной водой девка куда-то дела: понятно, не до воды сейчас.

Значит, решили использовать «план Б», а именно, заманить «богатенького буратино» в переулок при помощи прелестей «ананасной» красотки. Что ж, вполне логично. Девчонка что надо, такая любого заманит в ловушку. Ну, кроме меня, конечно.

Зеленоглазая бестия сделала вид, что узнала толстяка, всплеснула руками. Мне не слышно, о чем они там говорят. Может быть: «Это я вам водичку продала? Вы такой щедрый, на два челя больше дали! Но мне так стыдно стало, что я решила вам вернуть!». Ну, или что-то в этом роде.

Говорят уже с минуту. За это время татуированный пацан достигает переулка и скрывается в нем. Спрячется там за какой-нибудь бочкой или телегой и будет поджидать «буратино». План понятен.

Я ухожу в растущие вдоль дороги кусты, перебежками достигаю девки и снабженца.

– А что, у тебя и своя комната есть? – спрашивает толстяк. Голос у него слегка дрожит, а изо рта только что слюна не капает: капитально мужик запал на зеленоглазую чаровницу.

– Есть, господин, – отвечает девка. – И рядом совсем.

Снабженец явно сомневается: не ловушка ли? Но загорелая кожа, упругая грудь и шикарные бедра так манят…

– Ладно, пошли, – выдавливает из себя толстяк, обливаясь потом.

Они идут к переулку. Зеленоглазая кошка и толстая мышка. Мышеловка захлопнулась, но вкусного сыра мышке не отведать.

Я не следую за ними в переулок – то, что произойдет там, меня не касается. Мое дело настанет позже. Вынимаю из ножен кинжал. Тяжесть клинка уже не так неприятна: значит, рука мальца-Бруно постепенно привыкает к новой роли. Роли того, кто бьет, а не того, кого бьют.

Жду в кустиках рядом с переулком. А вот и глухой вопль сразу перешедший в хрип. Толстяк думал отведать загорелого тела торговки, а отведал клинок ее кореша.

Вхожу в переулок, держа кинжал наготове. Жирное тело снабженца лежит на земле навытяжку, рядом с перерезанным горлом растекается блестящее багрово-черное пятно. Девка и пацан лихорадочно копошатся в карманах своей жертвы, меня они пока не видят.

Делаю короткий, но сильный взмах и бросаю кинжал. Клинок врезается точно в шею парня, тот, не издав ни звука, валится боком на землю.

Девка вскакивает, но закричать не успевает. Я бросаюсь вперед, затыкаю ей ладонью рот.

– Тише, красавица, – шепчу как можно грознее. – Тише, а то отправишься вслед за своим хахалем.