Глава 5

Свидание с Катей из параллельной группы было тактической глупостью. Я это знал. Но она сама напросилась в кино, а у меня была стратегия — нужно было показать ей, что у меня есть жизнь. Что она не единственная женщина на планете. Идиотский план, который взорвался в мою же сторону.

Мы возвращались в колледж за ее забытым планшетом. Катя болтала без умолку, цепляясь за мою руку. Ее пальцы были цепкими, как щупальца, а духи — сладкими и навязчивыми. Я почти не слушал, думая о другом запахе — лаванды и морозной чистоты.

И тогда я увидел ее. Анна Сергеевна выходила из главного корпуса с тем самым Игорем Викторовичем, завучем. Он что-то оживленно говорил, жестикулируя, а она слушала, склонив голову набок. Стояла слишком близко к нему. Слишком.

Белая ярость, знакомая и слепая, ударила в виски. Катя что-то щебетала, но я уже не слышал. Всё сузилось до них двоих. До того, как завуч коснулся ее локтя, указывая на что-то вдали. Она не отстранилась.

— Вить, ты меня слушаешь? — Катя потянула меня за рукав.

Инстинкт сработал быстрее мысли. Я обнял Катю за плечи, резко и грубо, притянул к себе и наклонился, будто собираясь шепнуть что-то на ухо. Но мои глаза были прикованы к Анне Сергеевне.

И я попал в цель.

Она подняла голову. Взгляд скользнул по площади, нашел нас. И застыл. Сначала на моем лице. Потом на моей руке, лежащей на плече Кати. Потом на губах Кати, которые были в сантиметре от моей шеи.

Это длилось меньше двух секунд. Но я увидел всё. Как дрогнули ее ресницы. Как губы чуть-чуть, почти невидимо, разомкнулись. Как кровь отхлынула от ее лица, оставив кожу прозрачно-белой, как бумага. И главное — как в ее глазах, этих серо-голубых льдинах, пронеслась черная, мгновенная молния. Не гнева. Не отвращения. Ревности. Дикой, животной, неконтролируемой.

Потом она резко отвела глаза, сказала что-то завучу и быстро пошла в сторону парковки, почти не прощаясь. Ее шаги были резкими, отрывистыми.

— Ой, а это же наша новенькая преподша по искусству, да? — сказала Катя, наконец замечая, куда я смотрю. — Говорят, она стерва еще та. Холодная, как…

— Заткнись, — бросил я, убирая руку.

— Что? Вить, ты чего?

— Отстань. Забери свой планшет сама.

Я оставил ее открывшей рот посреди двора и пошел за Анной Сергеевной. Не бегом. Медленно, нагло, с пульсирующим чувством победы в каждой клетке. Она дошла до своей старенькой иномарки, судорожно копошилась в сумке, ища ключи. Руки у нее дрожали.

Я подошел вплотную, так что тень от меня упала на нее.

— Потеряли что-то? — спросил я тихо.

Она вздрогнула, но не обернулась. Достала ключи.

— Отойдите, Виктор.

— Вы чего такая бледная? Не по себе? Может, отвезти куда?

— Я сказала, отойдите. — ее голос был тонким, как лезвие бритвы, и так же опасен.

— А вот ваша коллега, Игорь Викторович… Он, кажется, очень внимательный человек. Заботится. Локоть вам поддерживает. Мне аж… тепло стало за вас.

Она резко обернулась. И впервые я увидел в ее глазах не лед, не гнев, а настоящую, неприкрытую ненависть. От этого удара у меня перехватило дыхание.

— Вы закончили свое дешевое представление? Выставили себя шутовским мачо при всей общаге? Поздравляю. Очень впечатляет.

— Представление? — я сделал шаг ближе, и она отступила, прижавшись спиной к машине. — Это была просто демонстрация. Вы же любите демонстрации. Вот я и показал, как это — когда кто-то трогает то, что тебе нравится.

Ее глаза снова метнули молнию. Она поняла. Поняла, что я видел ее взгляд. Видел эту вспышку.

— Вам померещилось, — прошипела она. — У меня к вам ровно одно чувство — брезгливость.

— Врете, — я уперся руками в крышу машины по обе стороны от ее головы, загородив ее собой. Ее дыхание стало частым, поверхностным. — Вы сгорали там. Я видел. Каждый ваш мускул кричал. Вы хотели, чтобы это была вы. На месте этой дуры.

Она попыталась выскользнуть в сторону. Я поймал ее за запястье. Нежно, но неотпускающе. Ее кожа была ледяной.

— Отпустите. Сейчас же. Или я закричу.

— Кричите. Позовите своего Игоря Викторовича. Расскажите ему, как студент вас домогается. А я расскажу всем, как вы на меня смотрели. Как ревновали. Устроим конкурс правд. Кто громче?

Она замолчала, сжав губы. Глаза блестели от унижения и ярости. И еще от чего-то… от стыда? От того, что ее раскусили?

— Ненавижу вас, — прошептала она, и в этом шепоте была такая концентрированная сила, что мне стало физически жарко.

— Это начало, — я наклонился, приблизив губы к ее уху. Она зажмурилась. — Ненависть — это хоть что-то. Это уже не равнодушие. Я готов это принять. В качестве аванса.

Я отпустил ее запястье, отступил на шаг. Она осталась прижатой к машине, как бабочка на булавке, дыша через силу.

— Реферат по формальной теме… я его пишу. Но теперь у меня есть новый источник вдохновения. Вы только что его мне предоставили.

— Убирайтесь к черту.

— Обязательно. Спокойной ночи, Анна Сергеевна. Сладких снов. Желательно… про меня.

Я развернулся и пошел, не оглядываясь. Спина горела от ее взгляда. В ушах звенело. Я закурил, и руки дрожали.

Это была не победа. Это был прорыв на минное поле. Она показала свое слабое место. И я нашел его. Она может ненавидеть меня, бояться, презирать. Но она чувствует. И теперь я знаю, как ее раскачать. Как довести до того самого края, где лед трескается и обнажается огонь.

Я шел и понимал, что игра только что перешла на новый, опасный и невероятно сладкий уровень. Она больше не неприступная крепость. У нее есть брешь. И имя этой бреши — ревность.

Теперь нужно было только понять, как использовать это оружие, не уничтожив всё окончательно. Или… уничтожить, чтобы собрать заново. Только уже по своим правилам.

Глава 6

Я написал самый скучный, самый бездушный реферат в своей жизни. Тридцать страниц сухих фактов, дат и общепринятых трактовок. Чистая техника. Безупречный формализм. Это было издевательство. И я знал, что она это поймет.

Когда я вошел в кабинет, она сидела не за своим столом, а у окна, проверяя работы. Солнце выжигало в ее светлых волосах серебряные блики. Она выглядела спокойной. Собранной. Как будто того взрыва у машины и не было. Это меня взбесило.

— Вы выполнили мое условие, — сказала она, не глядя на меня, когда я положил папку перед ней. — Оставляйте. Я проверю в течение недели.

— Я принес его лично, — я не уходил, упираясь руками в край стола. — Чтобы убедиться, что вы… оцените по достоинству.

Она медленно подняла глаза. В них был ледяной щит. Но я уже знал — где-то под ним тлеет уголь.

— Я оцениваю работу, а не исполнителя.

— Жаль. А я так старался.

Она взяла папку, открыла первую страницу. Ее взгляд скользнул по тексту. Я видел, как ее брови чуть-чуть, почти неощутимо, поползли вверх. Она поняла. Поняла весь масштаб моего сарказма. Этот идеальный, безжизненный текст был моим самым дерзким заявлением: Смотри, на что я способен. И все это — для тебя. Исключительно для тебя.

— Да, — пробормотала она. — Условие выполнено. Техника… безупречна.

— Как у вас, — вырвалось у меня.

Она закрыла папку и отодвинула ее, будто та была радиоактивной.

— Вы свободны, Виктор.

— Мне некуда спешить. Уроков больше нет.

И в этот момент дверь кабинета распахнулась. Вошла та самая Катя. Та, из кино. Взгляд ее был хищным и полным глупой надежды.

— Вить! Ты тут! Я тебя везде искала! — она влетела в кабинет, будто не замечая преподавателя. — Слушай, насчет субботы… ты же не передумал?

Я не смотрел на Катю. Я смотрел на нее. Анна Сергеевна застыла, ручка для проверки работ замерла в воздухе. Она смотрела на Катю, потом медленно перевела взгляд на меня. В ее глазах не было молнии ревности. Теперь там было что-то другое. Холодное, аналитическое. Оценка. Как будто она рассматривала два нелепых экспоната в музее.

— Извини, Кать, — сказал я, не отрываясь от лица Анны Сергеевны. — Не могу. Занят.

— Чем это? — Катя надула губы, подойдя ко мне и положив руку мне на предплечье. — Опять твой этот дурацкий спорт?

Я почувствовал, как под пальцами Кати напряглись мои мышцы. Но не из-за нее. Из-за того, как изменилось дыхание Анны Сергеевны. Оно стало чуть громче. Чуть резче.

— Да, — соврал я. — Тренировка.

— В субботу вечером? Да брось! Пойдем лучше…

— Катя, — перебила Анна Сергеевна. Ее голос прозвучал тихо, но с такой металлической властью, что Катя вздрогнула и наконец повернулась к ней. — У нас сейчас идет консультация. И кабинет — не место для обсуждения личных планов.

— Ой, извините, Анна Сергеевна, — засуетилась Катя, но ее рука так и не убралась с моей руки. — Мы быстро.

— Вы уже пробыли здесь достаточно долго, чтобы нарушить моё рабочее пространство, — продолжала она, поднимаясь из-за стола. Она была хрупкой, но в этот момент казалась выше нас обоих. — Виктор, ваша работа сдана. Можете идти. И… наслаждаться субботой.

В последней фразе была лезвийная тонкость. Наслаждайтесь. Как приговор.

Катя, почувствовав лед, наконец убрала руку.

— Ладно, Вить, тогда созвонимся. — И она выскочила из кабинета.

Дверь закрылась. Мы остались одни. Тишина была густой и колючей. Она стояла у стола, выпрямившись, глядя в окно.

— Ваш личный фон, Виктор, начинает мешать учебному процессу, — сказала она наконец, все еще не глядя на меня.

— Мой личный фон вам мешает? Или его свидетельницы?

— Не притворяйтесь глупым. Вы прекрасно понимаете, о чем я. Вы используете… посторонних людей. В наших… академических дебатах. Это низко.

Я подошел к ней. Она не отвернулась.

— Вы сказали «наших». Наших дебатов. Значит, вы признаете, что они есть.

— Признаю наличие проблемы, которую необходимо решить, — она резко повернулась ко мне. Ее глаза горели холодным огнем. — И я намерена ее решить. С завтрашнего дня все наши взаимодействия будут происходить только в присутствии третьих лиц. Коллеги или заведующего отделением. Или… — она сделала паузу, — родителей.

Это был удар ниже пояса. Чистой воды шантаж. Но в ее глазах я читал не злорадство, а отчаянную решимость. Она готова была идти на крайние меры.

— Вызовите, — я усмехнулся, чувствуя, как ярость пульсирует в висках. — Соберите комиссию. Расскажите им, как студент приносит идеальные рефераты и как это вас… беспокоит. Как он посмел заметить, что вы на него смотрите. Как вы сгорали от ревности при виде другой девушки.

Она побледнела, но не опустила глаз.

— У вас нет доказательств. Только ваши больные фантазии.

— А у вас? Только ваше слово против моего. Кому они поверят? Хрупкой учительнице, которая не смогла справиться с настойчивым учеником? Или мне, у которого вся группа в качестве свидетелей «академических» разговоров? Я ведь всегда был вежлив. Формально. Вы же сами это цените.

Мы смотрели друг на друга, как два дуэлянта, уже сделавших выстрел и ожидающих, кто рухнет первым. Воздух трещал от ненависти и чего-то невыразимо иного.