Добравшись до крепостных стен, море паломников разделилось. Кто-то предпочел остаться прямо здесь, видимо, не желая толкаться в тесных улочках в поисках свободных мест в караван-сараях. Преимущественно это были замыкавшие шествие бедняки. Они занимали специально выделенные места и разворачивали палатки.

Пока я приводил себя в порядок да любовался видом города, оказался в хвосте каравана. Однако не стал останавливаться за стенами и уверенно направил верблюда к воротам. Аллах милостив, где-нибудь найдется место и для меня.

За воротами поток паломников разбился на мелкие ручейки, смешался с караванами торговцев, крестьян и прочего люда. Я ехал в ту же сторону, что и большинство, особо не выбирая направление и вовсю глазея по сторонам. Медина бурлила, Медина шумела, Медина радовалась! Сердце приятно защемило, будто после долгих скитаний я наконец-то вернулся домой. А может, и вправду Медина – мой дом? Настоящий, но, увы, скрытый под спудом забвения. Мне бы вспомнить, мне бы только вспомнить… хоть самую малость из прошлой жизни… Всемогущий, помоги, не оставь меня во тьме забвения!

Я и сам не заметил, как гомонящая человеческая река выплеснула меня на широкую улицу. Многочисленные караван-сараи соседствовали с банями и домами горожан среднего достатка. Простых торговцев с лотками здесь видно не было, зато попадались добротные лавочки. У каждой стоял зазывала, соловьем заливающий о самой лучше в мире одежде или оружии.

– Паломник? – окликнул меня дородный мужчина у ворот очередного караван-сарая.

Я кивнул и подъехал нему.

– Есть свободные места до завтра?

– Заходи, брат, – широко улыбнулся толстяк. – Хадж – великий подвиг. Я рад таким гостям!

– Сколько возьмешь за еду и ночлег? – любезность хозяина меня насторожила.

– Да покарает меня Аллах, если хоть медяк возьму с паломника! – ударил себя в грудь мужчина. – Все за счет светлейшего халифа.

– Да продлит Аллах его годы! – возблагодарил я правителя правоверных и завернул во двор.

Внутри было просторно. Посреди двора стоял крытый колодец. Слева и справа располагались загоны для животных и складские помещения. Я снял поклажу с верблюда и передал его слуге, а сам в сопровождении хозяина проследовал во внутренний двор.

Здесь пространство разительно отличалось от внешнего. В центре, под сенью пальм, журчал небольшой фонтан в форме восьмиугольника. Облицованный разноцветной плиткой голубых, зеленых и белых оттенков, бортик выделялся на фоне выгоревших на солнце кирпичных стен постройки.

Мы свернули вправо, поднялись по лестнице на второй этаж и, пройдя почти в конец галереи, остановились у двери.

– Чувствуй себя как дома, – хозяин толкнул створку двери и сделал приглашающий жест. – Соседей пока нет, но это ненадолго. Близится время хаджа – сам видел, что на улицах творится. Таз и вода для омовения в кувшинах за перегородкой. Через час подадут завтрак в чайхане.

– Благодарю, – я приложил руку к сердцу, затем повернулся и шагнул в комнату.

Толстяк притворил за мной дверь и, судя по шаркающим звукам, удалился. Я оглядел свое временное пристанище. Убранство было скромным, но добротным. Пол покрывали хасир из пальмовых листьев. У стен, скрученные в рулоны, лежали ватные матрасы и покрывала для сна. Справа высилась деревянная ширма, отгораживающая зону омовения. Свет проникал через единственное окно, расположенное над входной дверью и забранное деревянной узорчатой решеткой.

Выбрав место справа у стены, сразу за ширмой, я бросил рядом вьюк с вещами, расстелил матрас и с удовольствием растянулся. Только сейчас я понял, насколько путешествие вымотало меня. Особенно тяжко дался отрезок пути после гибели Хасана. И если в дороге я держался как мог, стараясь не поддаваться рвущей изнутри боли и унынию, то здесь, во временном, но все же защищенном обиталище, меня прорвало. Слезы ручьями катились из глаз, и не было сил утереть их. Я лежал, тупо вперившись в потолок, раз за разом прокручивая в голове события той ночи. Зачем, во имя Аллаха, Хасану приспичило идти к резервуару в такой час? Воды было вдоволь. Мог ли я спасти дядю? Почему не почувствовал грозящую опасность? Мысли как черви копошились в голове, бередили душу, разворошенные чувства грызли сердце. Но усталость все же взяла свое, и я сам не заметил, как уснул.

Проснулся я неожиданно, словно кто-то сильно толкнул меня в бок. Некоторое время сидел, озираясь и не понимая, где нахожусь. Память возвращалась медленно и лениво, будто объевшийся верблюд. Медина… Караван-сарай… Утренний намаз! Я подхватил одежду, сложенную горкой на полу, и торопливо принялся одеваться. На галерее уже никого не было. Облака в небе наливались розовым вечерним светом и напоминали причудливых огненных птиц. Аллах милосердный, я проспал до заката! Вернувшись в комнату, я первым делом совершил омовение. Смыв остатки сна, а заодно приведя себя в надлежащее состояние, я извлек из мешка молитвенный коврик и приступил к магрибу34^[34].

Урчащий желудок недвусмысленно намекал, что неплохо бы вкусить и плотской пищи. После намаза я спустился в чайхану, и вовремя – как раз накрывали к трапезе. Вокруг нескольких дастарханов рассаживались постояльцы – такие же, как и я, паломники. Выбрав свободное место на дощатом возвышении, я умостился на подушках и прислушался к разговорам.

– В городе сегодня сущий ад, – сетовал худосочный желчный сириец, активно жестикулируя. – Почти одновременно прибыли паломнические караваны из Дамаска и Куфы. На улицах яблоку негде упасть!

– Аллах помог нам отыскать это пристанище, – соглашаясь с собеседником, кивал флегматичный перс. – Хвала Всевышнему, не придется ночевать за городской стеной.

За соседним дастарханом купцы поносили бедуинов, распоясавшихся в этом году.

– Аллах свидетель, – возмущался мужчина с красным лоснящимся от пота лицом, – я лишился трети товара из-за нападения этих пустынных оборванцев!

– Радуйся, что не лишился головы, – остудил пыл торговца сосед. – Али запамятовал, сколько правоверных осталось в песках, завернутых в саван?

– Такое забудешь, – буркнул осаженный толстяк. – Да примет Аллах их души!

Я поерзал, отгоняя прочь болезненные чувства, зашевелившиеся от упоминания стычки с бедуинами. На мое счастье, прислуга завершила приготовления, и гости, вознеся дуа, с аппетитом принялись за еду.

Хоть ужин и подразумевал легкую пищу, хозяин караван-сарая был щедр, понимая, что обильной трапезой оказывает не только милость паломникам, но и радует Аллаха. Сначала принесли чай, лепешки и фрукты, потом подали плов, обильно сдобренный кусками тушеной баранины, от которой поднимался пар. Густой аромат мяса и специй заполнил помещение, и я замер в предвкушении. Кто-то заказывал шурба-хара, хотя было и так очень жарко, а, как известно, такой суп согревает в холод. Впрочем, разносили и металлические кувшины с лимонным щербетом, охлажденные в холодной воде колодца.

Разомлевшие от еды постояльцы лениво потягивали напитки и вели неспешные беседы. Голоса становились все тише, сытые и довольные, люди перестали спорить и сетовать, оставив на время тревоги и волнения. Улучив момент, я поднялся с подушек и направился к выходу – мне предстояло посетить мечеть Посланника Аллаха. И хотя ноги были ватными, а туго набитый пищей живот призывал улечься и поспать хотя бы пару часов, я лишь прибавлял шагу. Проезжать через Медину и не поклониться могиле Пророка – одна мысль об этом должна приводить правоверного в ужас.

***

Аль-Масджид ан-Набави – Мечеть Посланника Аллаха – являла собой поистине грандиозное зрелище. Сердце Медины, куда стекались все главные улицы, представляло собой огромный прямоугольник. Шесть минаретов пронзали сумеречный небосвод, вознося величие этого места к Вышнему престолу. Недаром Пророк заявил, что намаз в его мечети равен тысяче молитв, совершенных в иных местах, что уступало только мечети Аль-Харам в Мекке. Святость места пропитала окружающий воздух незримым излучением благодати и возвышенного восторга.

С замиранием сердца я шагнул правой ногой в арку ворот, бормоча положенное дуа. Моему взору открылся просторный двор, окруженный с трех сторон крытыми галереями. Слева от центра возвышалась огромная пальма, рядом с которой примостился ветхий кирпичный колодец. Во времена Посланника это место принадлежало Абу Тальхе Аль-Ансари, посадившему на этом клочке земли множество пальм и создавшему необыкновенной красоты райский сад. Мухаммад любил проводить здесь время, общаясь с Аллахом и размышляя о разных вещах. Абу Тальха очень гордился своим садом, а вода из колодца Байрухаа считалась вкуснейшей в городе – из-за того, что когда-то утоляла жажду Пророка. Спустя годы, когда территория мечети расширилась, вобрав в себя сад, колодец замуровали. Однако паломники по сей день относились с величайшим почтением к источнику воды и дереву, волею случая связанными с судьбой Посланника Всевышнего.

Несколько паломников и сейчас стояли рядом с этими реликвиями и, погрузившись в себя, возносили молитвы. Основной поток людей следовал к противоположному от входа краю, где располагалась святая святых мечети. Лишь на миг задержавшись рядом с деревом и колодцем, я тоже заторопился во внутренний двор.

Место, в котором я оказался, именовалось Раудой. Хадис так передает слова Посланника: «Между моим домом и минбаром находится Рауда — один из райских садов». Вспомнились пояснения имама Мервской общины:

«Почему же Посланник, да благословит его Аллах и приветствует, назвал Рауду райским садом? Пребывая там, правоверный ощущает такую благодать и великолепие, будто он оказался в Раю. Совершая намаз в Рауде, мусульманин непременно достигнет Рая в будущей жизни. А после Судного дня это место станет Райским уголком».

Справа от входа возвышался минбар – деревянный ступенчатый помост, с которого Пророк в свое время читал проповеди. В дальней стене было углубление – михраб, указующее правоверным направление киблы35^[35]. Чуть левее центра двора расположилось небольшое строение, названное «комната Аиши», в котором находились могилы Мухаммада, Абу Бакра и Умара. «Воистину, – пришла мысль при взгляде на пристанище тела Посланника, – внешнее не всегда отражает внутреннее».

Во дворе было людно. Воздух колебался от произносимых молитв: одни бубнили себе под нос, другие, отбросив ложный стыд, громогласно восхваляли Аллаха. Поначалу я растерялся от царившей вокруг какофонии и мельтешения. Но, приметив хвост очереди паломников, выстроившихся, чтобы пройти мимо святых могил, встал последним. Постепенно приближаясь к ветхому строению, я ощущал смутное волнение внутри. Возможно, именно так проявлялось присутствие мощей величайшего из пророков.

Но вдруг совсем не к месту я вспомнил историю этой гробницы и содрогнулся. Ведь сначала это была жилая комната последней жены Мухаммада – Аиши, самой молодой из его жен. И когда он скончался прямо в ее комнате, то было решено похоронить его там же. У меня прямо перед глазами встала вдруг убогая обстановка этой комнатки, хотя я был готов поклясться, что никогда в ней не был. Да и не пускают туда никого, поприветствовать Пророка можно только через отверстие в стене. Я точно никогда там не был, но почему-то четко увидел бедную обстановку, земляной пол, кровать Аиши, застеленную ветхим одеялом… Словом, всю скромность и непритязательность Пророка и его семьи в быту. Наверное, когда-то в Мекке у него и был неплохой дом, но здесь, в изгнании, он так ничем и не обзавелся, потому что отдавал последнее бедным переселенцам из Мекки. Но самой горькой каплей было то, что когда умершего Пророка решили похоронить на том месте, где он скончался, то Аиша еще несколько месяцев спала в той же самой комнате рядом с его могилой. Не потому, что показывала так свое благочестие, а лишь потому, что привыкла довольствоваться малым. А потом отказалась и от этой комнаты в пользу мечети.

Эти горькие мысли о несправедливости земной жизни совсем выбили меня из колеи. Я переживал за незнакомую мне женщину так, словно знал ее когда-то. Я представлял ее покои, отделанные мрамором и золотом. Я представлял возвышающийся над стенами зеленый купол. Но как же мои мечты были не похожи на реальность! И поэтому я добрался до гробницы в совершенно издерганном состоянии, будто шел на могилу родных. Конечно, смерть Хасана, рана от которой была еще совсем свежа, могла сделать меня излишне чувствительным, и теперь я переносил горечь от его потери на все вокруг, что казалось мне печальным.

– Мир тебе, о Посланник Аллаха! – горячо произнес я, поравнявшись со стеной дома и стараясь сморгнуть набежавшие слезы.

– Мир тебе, муаллим, – поприветствовал я Абу Бакра, сместившись на локоть в сторону.

– Мир тебе, Умар, – назвал я второго праведного халифа – третьего из погребенных в «комнате Аиши».

Я собирался уступить место следующему в очереди, но замешкался, мне вдруг показалось, что я начинаю что-то вспоминать. Что вот еще секунда – и я поймаю тень какого-то воспоминания о своем прошлом. И это, несомненно, дар Пророка, к которому я обратился, стоя у его могилы.

Но ничего не случилось, и, как всегда, остались только вопросы, на которые я не получал ответов. Почему я назвал Абу Бакра учителем? Это обращение само выпрыгнуло из моего рта, будто язык лучше знал, как обращаться к первому праведному халифу. Забился и запульсировал оберег под рубахой, и в такт ему застучало сердце. О Всемогущий, что со мной творится?..

Но вместо потустороннего голоса я услышал за спиной ругань, и кто-то грубо отпихнул меня от гробницы, да еще и так сильно, что я едва не распростерся на земле. Отойдя подальше от толпы, я снова попытался вернуть испытанное ощущение узнавания и попробовать что-то вспомнить.

Но, подняв глаза, забыл и думать об этом, потому что прямо перед собой, буквально в нескольких шагах, увидел мужчину, который смотрел на меня в упор издевательским, полным презрения взглядом. Облаченный в зеленые одежды незнакомец буквально впился в меня глазами, будто пытался прожечь дыру. А глубоко внутри его жутких глаз плясали изумрудные всполохи.

Меня бросило в жар, потом в холод. На лбу выступили капли пота и покатились по щекам, как утренняя роса.

– Т-ты… – выдавил я, с трудом выталкивая наружу слова.

Это был он – зеленоглазый незнакомец, шайтан из моих кошмаров. Он никуда не исчезал, лишь затаился, поджидая момент для прыжка. И вот теперь он стоял передо мной и скалился, как хищник, загнавший свою жертву.

В висках застучало и заломило, будто запертые внутри страхи пробивали путь к свободе. Я заорал от боли и, схватившись за голову, рухнул на колени. Кто-то схватил меня за руку. Не глядя, я отмахнулся, быстро поднялся и бросился прямо в толпу, распихивая народ. Кто-то успевал отскочить, других я сбивал с ног. Мечась как безумный, я пытался найти выход со двора. Но всякий раз натыкался на глухие стены. Ловушка! Отчаявшись, я принялся колотить по холодному щербатому кирпичу, моля о помощи.

Что-то кольнуло затылок, я обернулся и похолодел. Передо мной снова стоял он –кошмар из моих снов. Его лицо постоянно менялось: морщины то разглаживались сами собой, и тогда он казался не намного старше меня самого, а потом вновь появлялись, и он становился древним как сама вечность. И я никак не мог разглядеть его черты. Не менялись только тонкий с легкой горбинкой нос, разлет густых бровей и глаза… огромные, широко распахнутые, мерцающие странным зеленоватым светом.

Незнакомец нависал надо мной, и сложив руки на груди, глядел тяжело и вопросительно, словно я задолжал ему мешок дирхемов. Но я совершенно не понимал, что ему от меня нужно. Кровь стучала в висках, сердце едва не выпрыгивало из груди, а я стоял как вкопанный, пригвожденный изумрудным огнем в глазах незнакомца.

Кажется, миновала вечность. Медленно, лениво мужчина поднял руку и, вытянув указательный палец, ткнул меня в лоб. Я ждал боли, как случалось каждый раз, когда незнакомец настигал меня во сне. В воображении я уже бухнулся на колени и собрался орать как бешеный, сжимая руками виски. Так бывало всегда, но только не в этот раз.

Сейчас я по-прежнему оставался на ногах, а боль не спешила рвать меня на куски. Перед глазами внезапно прояснилось, и я ощутил странную легкость в теле, будто сбросил с плеч огромный камень. Руки больше не дрожали как у припадочного. Полный недоумения, я решился взглянуть на своего преследователя…

Благородные черты лица, крупноватый нос, густая белая борода и серые искрящиеся смехом глаза – самые обычные человеческие глаза. Длинный зеленый плащ и такого же цвета чалма – вот и все, что единило его с моим кошмаром. Как я мог так обознаться?! На смену терзавшего страха пришли смущение и стыд. И нужно было бы попросить прощения у этого мужчины, но я не знал, за что именно. Всепоглощающая легкость и тишина не покидали меня, и это было странно. Незнакомец понимающе усмехнулся, сделал шаг навстречу и произнес, мягко проговаривая слова:

– Я – Мухйиддин Ибн Араби. Пойдем, Бахтияр, нам многое нужно обсудить.