Цитаты из книг автора «Виктория Побединская»

С тех пор нам не нужны слова, чтобы слышать друг друга. Ржавый город умеет связывать цепями, которые не ржавеют. – Я рядом, – говорю, пропуская его вперед. Он знает, что я за спиной. Всегда. А там, будь что будет. Когда над табло со счетом 118:104 звучит финальный сигнал, кажется, все, сидящие на трибунах, словно океанская волна обрушиваются вниз, на площадку. Люди кричат, прыгают, смеются и хлопают друг друга по плечам. Сегодня каждый из присутствующих – победитель. Это чувство, которое невозможно сдержать. Оно – лавина. Прилив сил с головы до ног. Наполняет тебя, как электричество лампочку, что тут же загорается светом на тысячу ватт. Сегодня «Вудсайд Хай» станет городом миллионов огней! Сегодня мы, дети Ржавчины, те самые Прометеи, подарившие миру пламя.

Расставаться с волосами жаль, но густые и вьющиеся, они превратились в орудие для убийства – меня же. Без сожалений провожу машинкой от лба до самого затылка, и ржавые пряди падают в раковину. Закончив, я застываю, глядя в треснувшее зеркало: глаза красные, лицо бледное, взгляд дикий, нечеловеческий. Меня бьет дрожь. И тогда поднимаю подбородок, заставляя себя смотреть. Смотреть и улыбаться. Вот только вместо улыбки получается оскал. Добро пожаловать в Ржавый город. Чувствуйте себя как дома. И постарайтесь дожить до понедельника.

– Тебя ведь уже не в первый раз бьют? – спрашивает он, прищурившись, и закуривает. Я молча киваю. В Ржавом городе воистину любят новичков. Их встречают с распростёртыми кулаками. Незнакомец выдыхает сизый дым, который тут же исчезает в сумерках. – Почему сдачи не даёшь? – На мое молчание добавляет, слегка наклонив голову: – Или из тех, кто самоубивается медленно? Я хмыкаю, тут же закашливаясь кровавыми слюнями. – А смысл? – спрашиваю, вытирая ладонью рот, но кажется лишь сильнее размазывая грязь. – Их все равно больше. – Смысл не в том, чтобы победить, – говорит он, и на этот раз мне хватает смелости встретиться с ним взглядом. – Смысл в том, чтобы показать, что ты не слабее их. И, возможно, тогда тебя примут за своего. За своего?

В тот день я выхожу в школу как обычно. Вот только ощущение чего-то недоброго не покидает. Дом наш стоит в конце одной из улиц, в отдалении от центра. Ходить приходится мимо стоящих плечом к плечу пятиэтажек, практически протискиваясь между ними. Возможно, где-то есть обходная тропинка, но я ее не вижу. – Эй, ты, рыжий, – кто-то окликает меня, и я оборачиваюсь. В тот день все кардинально изменилось. В тот день прежний Август О’Доннел был убит.

А потом кто-то плюет в мою сторону. Покачав головой, я растираю харчок кроссовком и оборачиваюсь. Честная игра? В задницу. Уважение к противнику? Оно не помешает мне впечатать локоть в морду любого, кто косо на меня посмотрит. Есть агрессия, которую не укротить ни одному психотерапевту. Ее имя – отверженность. Она полностью срывает крышу. И я не завидую тем, кто в этот момент окажется у нас на пути. Может, и правда странно, что пятеро парней готовы душу порвать и жилы вывернуть ради победы. Победы в какой-то там игре. Ведь это даже не университетская лига – всего лишь школьное первенство штата. Оно и растянутого запястья не стоит. Но не для нас. Нет, мы тоже делаем вид, что нам плевать, – но это ложь. В глубине души мы мечтаем оказаться лучшими хоть в чем-то. И не им нас судить.

Добрая девочка Анна с огромными, на пол-лица, глазами – ни дать, ни взять, лягушка. Я помнил ее, как хрупкую девчонку с двумя хвостиками на голове и острыми коленками. Хотя она и такой мне нравилась. Сейчас же, как в той идиотской сказке, она превратилась в настоящую русскую принцессу: ладная фигура, талия, тонкая настолько, что я мог бы обхватить ее двумя ладонями, волосы, такие же длинные, как я и запомнил, но голос… Твою же мать… Сначала я пытался убедить себя, что мне плевать. Плевать на эту девчонку и все то, что с ней случилось. Но это было не так. При одном только взгляде все внутри переворачивалось, начинало жалобно скулить и выть, словно внутри поселился жуткий монстр, раздирающий изнутри острыми когтями. Я даже знал его имя. Вина.

Я его ненавижу! Ненавижу! Ненавижу! Собрав остатки сил, понимаю, что даже не за грубость. Больше всего – за то, что он врет. Слова могут быть настолько тяжелыми, что расцарапают душу, разорвут на кусочки сердце, но глаза… Чтобы правда в них погасла, придется очень многое в себе исковеркать. Я вспоминаю его взгляд. Боль, которая прячется за ним. Ее столько, что еще немного – и перельется через край. Это совершенно необъяснимо, но я чувствую ее. И почему-то кажется, что в эту секунду ему гораздо хуже, чем мне. Знаю, это безумие, но я подписываю пустой лист своей фамилией и кладу его на учительский стол. И теперь, хочет того Август или нет, нам придется встречаться в этом кабинете до конца года. Каждую среду в пятнадцать тридцать.

Миг – и его ладонь зажимает мой рот, а пальцы сдавливают щеки так, что я не могу произнести ни слова. Хватаю Августа за руку, пытаюсь отстраниться, но он не отпускает. – С этого дня, я запрещаю тебе говорить. Не хочу больше никогда слышать твой жалкий хрип, уяснила? В его глазах такая злость, что я не могу пошевелиться. Мне хочется уйти, убежать, спрятаться, лишь бы не думать, что это происходит в реальности. Потому что для меня он все еще тот – мой американский мальчишка, залезающий в мое окно по вечерам и разглядывающий со мной ночами звезды. Но кто это, прямо передо мной, я уже и не знаю. Он на миг прикрывает веки, словно борется сам с собой, а потом резко отпускает меня. Я прижимаю ладони к дрожащим губам. Щеки, на которых остались следы от его пальцев, горят, по ним стекают слезы, словно пытаясь залечить раны, оставленные прикосновением, но вряд ли это вообще возможно. Царапины на душе могут ныть годами. – Ты мне противна. Его слова хлещут по моему и так исполосованному шрамами горлу. Одна фраза, словно чиркнувшая спичка, брошенная в сухую траву, сжигает все, что было раньше между нами.

Он медленно подходит ближе, и что-то в его взгляде заставляет меня опасливо сжаться. Не парень, а бешеный пес: одно лишнее движение – кинется перегрызть глотку.

Перед партой Августа, там, где должна стоять моя парта, – пустота. Квадрат голого пола, на котором остался пыльный след от металлических ножек. Вокруг – ни одного свободного стола. Призрак доброго мальчика из моего детства ухмыляется, делая вид, что он тут совершенно не при чем. – Анна, займите свое место, и мы начнем урок. Я застываю в нерешительности, не зная, что делать. Слова учителя прерываются новой волной смеха. – Она, кажется, не может.