Глава 4

Романов объявил составы через два дня.

Уже основательно уставшие, мокрые, с мыслями о доме, мы выстроились в одну шеренгу, готовые внимать всё, что он скажет. В воздухе витала канифоль, смесь лёгких духов и ещё чего-то тяжелого… адреналинового.

- Итак, по «Жизели», - проговорили, неспешно листая блокнот.

Задержка дыхания, сумасшедшее биение сердца и его слова, сказанные с растяжкой:

- Первая партия. Жизель. Первый состав… - пауза, во время которой я… кажется немного умираю, - Диана Волынская.

Толчок в грудь, мир прыгает перед глазами.

Что?

На секунду тело теряет опору, кто-то ахает, кто-то тихо, едва различимо матерится.

- Второй состав - Аделина Рычкова.

В зале повисла тишина. Сглотнула, отчётливо слыша, как медленно оседает пыль…

Я… я точно жива? Я…

- Мирта. Первый состав - Аделина Рычкова. Второй… - дальше уже не слушала.

Кровь хлынула потоком, да таким мощным, что перед глазами поплыло. Слова превратились в гул, размазались.

Жизель… Первый состав - Диана Волынская…

Волынская.

Я…

Дыхание срывает куда-то в пропасть, пальцы до побеления сжимают станок.

- По вторым и корду - составы вывесят на доске, - закончил Романов. - На сегодня – всё. Спасибо.

Дальше что‑то говорили про: расписание, время репетиций, распределение залов, но для меня всё это шло фоном. Внутри был оглушительный крик:

Я – Жизель! Первая партия… Боже мой! Жизель!

Касания десятков глаз - одобрительных, завистливых, колких, просто любопытных - всяких. По коже ползли мурашки.

Романов вышел, а ко мне повернулась Света. Бесцеремонно ткнула локтем в бок и быстро зашептала:

- Волынская, ты маленький революционер что-ли? Смотри, зажмёт тебя в углу. Ты там хоть ори громче, может поможет кто. Я не шучу, она может.

Мгновенно нашла глазами Аделину. Она стояла у двери. Холодная, собранная, по лицу не понятно, о чём думает. Думает и смотрит на меня.

Не отвела взгляда. Не хочу и не буду бояться. Аделина не станет зажимать – такое для неё слишком низко, а она у нас голубых кровей. Да… в труппе я такая не одна. Так вот, она не станет, не захочет мериться этим. А вот сделать мою жизнь невыносимой в коллективе, несмотря на то что её особо никто не любит – вполне себе.

И, не говоря ни слова, Рычкова отвернулась и вышла из зала, чем очень порадовала Нинель с Дашей. Закатили глаза, громко смеясь. Громко, показательно, специально проходясь по живому.

Ладошки вспотели. Заколотило, до самых костей пробрало. И именно в этот момент я поняла, что просто так уже не смогу. Рванула из зала. В крови гудело, кипело, намеревалось прорваться наружу. Ноги несли вперёд, практически не разбирая дороги. Коридор, лестница, пролёт, ещё один и ещё…

Жгучее, неудержимое желание - прямо сейчас увидеть его лицо, услышать его спокойное «ну, я же говорил», почувствовать, как цепочка замыкается: он пообещал - и вот, вот оно!

Я не сплю, я не сплю! Всё правда… Боже мой, всё правда.

Административное крыло - сразу направо. Под самый конец задыхаюсь, но не останавливаюсь – нет, перехожу на быстрый шаг. Поворот, нужная дверь и… и осознание краха – закрыто.

Дёрнула ручку повторно - заперто. Постучала, отошла на шаг и замерла, во все глаза смотря на дверь директора.

- Тебе кого? Чего тарабанишь? - высунулась из соседней двери женщина в вязаной кофте.

- О-о-о… простите. Сергей Сергеевич… его тут нет? - выдохнула, едва держа баланс в теле.

Женщина нахмурилась, оглядела со всех сторон, нахмурилась повторно.

- Не знаю… Он тут не сидит, кажется…

- Спасибо. – поблагодарила, уводя глаза в сторону.

Дверь в бухгалтерию закрылась, оставляя меня в тишине коридора совершенно одну.

Постояла ещё немного, уставившись на закрытую дверь, как дура.

Ну и зачем бежала?

Связи с ним не было - ни номера, ни мессенджера, ничего такого…

С чего это я решила, что он меня тут сидит и ждёт? Совсем рехнулась…

И пошла я обратно – медленно, долго, совершенно бездумно.

Хотела, называется, «спасибо» сказать…

***

Дальше дни потекли по какому-то особому сценарию вселенной. И если я до этого думала, что уставала, то я просто не знала, что такое устать по-настоящему. Наивная…

Алексей Викторович, именуемый мною исключительно как Романов, никогда не был гением, он славился скорее как крепкий первый – то есть отрабатывал телом и сейчас… он решил отрабатывать мной.

- Диана, остаётесь, - сказал после очередного класса, дождавшись, когда выйдет последняя балерина.

Замерла. У меня не было грандиозных планов на вечер, но такого приказного тона с его стороны я не ожидала.

- Сейчас?

- А когда, по‑вашему, мы будем делать из вас Жизель? На диване у бабушки этого сделать не получится. Или вы другого мнения? - приподнял одну бровь.

Мгновенно почувствовала себя идиоткой.

- Конечно, - активно закивала, похоронив на несколько часов мысли про отдых.

- Через пятнадцать минут подойдите в малый зал.

Алексей Викторович легко развернулся и ушёл, а я в спину ему смотрела, покусывая губы.

Малый зал. Никто туда обычно не заходил без надобности: окна выходят во двор‑колодец, света мало, пол чуть более скользкий, чем мы привыкли. Ещё и далеко от всех основных помещений… Надеюсь, он меня там не прибить собрался, пока никто не видит.

Пошла поменяла майку, попила воды, позвонила бабушке и откровенно волоча ноги побрела в сторону малого.

Зашла, оглянулась по сторонам. Пятнадцать минут не прошло, но мне почему-то показалось, что он хотел раньше отделаться.

Ладно… куда деваться теперь.

Села на пол.

Заниматься с Романовым индивидуально – роскошь, невероятный подарок. Но у меня нет радости – комкает внутри. И я знаю почему… чувствую по его взгляду. Который никогда не останавливается на ком-то конкретном. Я чувствую себя так, как должен чувствовать человек, который понимает, что занял чужое место.

Неужели заставили? Не знаю, способен ли Сергей Сергеевич такое сделать, но факт остаётся фактом, напротив моей фамилии чётко прописано кто я и что я в будущем спектакле…

Аделина лучше танцует. Каждый класс это подтверждает – между нами необъятная бездна и она ширится…

Моя мечта сбывается на глазах, но радости от этого нет - только какая-то насторожённость. Я боюсь не справиться, бесконечно вспоминаю глаза бабушки и разговор в полутьме кабинета директора. Сергей Сергеевич пропихнул меня против шерсти. Это очень обидно, но это так. Никто из‑за этого не собирается относиться ко мне лучше - я тоже это понимаю. Слишком хорошо понимаю.

И стыдно… очень-очень стыдно.

Но не попробовать я тоже не могу.

А что, если это мой шанс, что если получится…

Не знаю, сколько прошло времени, я вернулась в реальность только тогда, когда вошёл худрук. Выглядел он примечательно: спортивные штаны, обычная хлопковая майка какого-то светло-зелёного цвета и, как венец, - под мышкой партитура с потрёпанным жизнью блокнотом…

Встала у станка, по привычке переходя в режим разминки. На автомате начала делать, а он, внимательно посмотрев в мои глаза, начал:

- Жизель - это не просто «прыгнула‑улыбнулась». Это голова и характер. Вы танцуете неплохо, но пустовато. Не хватает.

Опустила глаза. «Пустовато» больно кольнуло в самую подкорку, но это гораздо лучше чем: «вы – бездарность».

- Будем работать, - добавил чуть мягче. - Начнём с вариации первого акта. Покажите, как вы её понимаете.

Кивнула и пошла делать, ещё не зная, что это не начало – это самая сердцевина того жернова, в который меня затянуло. Да что там затянуло… вышибло из одной вселенной и насильно впихнуло в другую.

Я перестала ощущать дни по отдельности - всё смешалось. Утро – класс, днём - общие репетиции, где мы с Аделиной по очереди выходили в центр на куски «Жизели», и зал буквально звенел от напряжения, когда называли: «Рычкова», «Волынская». А вечером, когда остальные стягивали с мокрые купальники и натягивали тёплые штаны – начинался мой личный ад: малый зал и Алексей Викторович.

«Диана, остаётесь» - стало звучать чаще, чем «доброе утро» от моей родной бабушки. Иногда он даже не смотрел на меня, просто кидал через плечо, будто само собой разумеющееся... И только попробуй опоздать… только попробуй! Алексей Викторович общался с нами исключительно на «вы»… но если он лютовал – можно начинать подыскивать себе другое место.

Наши дополнительные тренировки проходили плюс – минус однотипно. Я выходила в центр, он включал музыку. Я шла - шаг, ещё шаг. На третий - икру сводило судорогой. На пятый - казалось, что воздух уже не помещается в лёгких, но останавливаться было нельзя, как и сегодня… как и всегда!

- Стоп, - громко, почти оглушающе. - Вы сейчас что делаете?

- Жизель… - выдыхаю, незаметно пытаясь покрутить ногой, чтобы снять напряжение.

- Нет. Вы сейчас считаете шаги. А вы должны влюбляться. Каждый раз. Сначала - в него. Потом - в саму жизнь. Ещё раз, с начала. Это не подходит.

Снова…

Выход. Тот самый - девочка из деревни, солнце, ветер, барашки облаков сверху. Два лёгких прыжка, поворот, поза. Я старалась не просто «сделать правильно», а прожить: представить, что там, за кулисами, стоит Альберт с охотничьим ружьём и глупой шляпой, что сердце бьётся чаще не потому, что пульс зашкаливает, а потому что у меня в груди - самое щемящее, щекочущее чувство любви…

- Лучше, - кивает Романов. - Но не верю. Продолжим.

Я снова шла в диагональ. Шаг, пассе, маленькое прыжковое, улыбка - не «для зала», а такая, чтобы самой поверить, что мир в этот момент кончается в деревенском круге, в домиках, в дурацкой юбке!

Дальше шёл второй акт.

Там уже не было ни солнца, ни сараев, ни людей. Там были виллисы, кладбище, туман и затягивающее, ледяное «после всего». Свет гасил воображаемую деревню, и я оказывалась на белом полу, под белой стеной, в тишине, которую условно называли лесом.

- Не делайте трагическое лицо, пожалуйста, - резко останавливает Алексей Викторович, в самый разгар, когда я тянула арабеск так, что в пояснице прострелило. - Вы не в сериале, где надо показать «я страдаю». Вы уже за пределом страдания. Её там, живой, нет! Тело всё помнит, а ум - уже не здесь. Он там, наверху. Запомните. Глупая ошибка, - покачал головой. - Повторите.

И всё сначала…

Я падала на колени - в первых попытках грубо, тяжело, как будто меня действительно сшибала невидимая сила. Он морщился, перехватывал:

- Это не истерика. Это сдача. Вы не валитесь, вы опускаетесь. Как свеча, которую не тушат, а дают догореть. Ещё раз.

Я вставала и подала снова… опять поднималась, делала бесконечный шоссе, летела в прыжке так, что пятки касались задницы, а приземление отзывалось тупой болью в коленях.

Господи… как же было больно!

- Ещё, - спокойно прерывал, вынуждая зло выдохнуть. - Вы сели в прыжок, вы не довели его до конца. Виллиса не имеет права быть тяжёлой. Она - ветер, который режет. Она не валится на землю от усталости. Не подходит.

Она не валится, а я хочу увалиться кульком и помереть…

Иногда мне казалось, что он издевается, что ему доставляет особое удовольствие торопливо говорить: «Ещё раз» как только я начинаю думать, что вот сейчас-то получилось. Я ненавидела его – искреннее, честно, очень остро.

Он доводил меня о состояния, когда мышцы переставали отзываться. На очередном жете я вылетела в воздух, а приземлилась тяжелее, чем надо - звук подошв о пол звучал глухо, некрасиво. Колени огнём жгло.

И как-то раз я действительно не выдержала… Согнулась пополам, отчаянно хватая воздух:

- Я не могу…

- Можете, - он даже не дал мне договорить. Никакого сочувствия, только профессионализм. – Я понимаю, в какой-то степени принимаю ваше нежелание платить за эту сцену.

Алексей Викторович сделал паузу, но глаз от меня так и не отвёл.

- А цена - ещё один раз. Вставайте.

Жестокий деспот!

Не удержалась, полоснула взглядом, а он вдруг улыбнулся.

- Ну вот, хорошо. Вставайте Диана и вытаскивайте чертей – покажите их мне. Я устал ждать, если хотите честно. Давайте! Давайте! Бурлить должно.

И кто бы знал, как я хотела сорваться, заорать ему: «Заплатите сами. Вы-то своё уже оттанцевали, а я тут просто помру сейчас!».

Но… сжимала зубы – поднималась и шла на исходную… тихо презирая его, зал, всю вселенную. Бабушка говорит, что балерина - это характер. Не знаю на что он меня как питбуля натаскивает, но чувствуется, что скоро я буду готова. Если не танцевать, то вцепиться ему в горло – точно!

- Вперёд, вперёд, время не резиновое.

Вдох, выход и поехали: шаг, ещё шаг. И снова - влюбляться. И снова - умирать.

***

Боль стала постоянной.

Утром я просыпалась и несколько минут лежала, не двигаясь, потому что тело казалось чужим. Пальцы ног не гнулись до конца - сквозь кожу проступали полоски от лент, под ногтями темнели кровоподтёки. Такого не было со времён училища, когда мы действительно стирали в самую кровь… Колени ныли так, будто я уже старая, как бабушка.

Иногда, когда я вставала из‑за стола, у меня на секунду темнело в глазах - от того, как резко протестовали суставы. Поясница горела на постоянной основе. Ну и шея хрустела, куда без этого. Вишенка моя…

Я мазала ноги разогревающими мазями, обматывала их эластичными бинтами. Бабушка смотрела на это молча, не проявляла сочувствия, хотя я точно знала – ей жаль. Жаль просто потому, что я для неё родная. Ученицу она бы в жизни не пожалела. Бабуля у меня тот ещё…

- Потерпи, - сказала однажды, когда я вечером сидела на краю кровати и массировала икры, шипя от боли. – Тело очень скоро привыкнет. Алёша у нас всегда был хорош в подготовке.

Слушала, кивала. Мне было безумно больно, но впереди маячила цель, и она стала слаще всего на свете.

Что про атмосферу в самом театре. Ну, что сказать… усугубилось, вот что. Как-то раз, когда после общей, я ползла в малый зал, спросила:

- Почему мы скрываемся, как партизаны?

Я была на пределе: пот заливал глаза, волосы под сеткой слились в колтун, футболка промокла, хоть выжимай. Алексей Викторович повернулся, очень пристально посмотрел в мои уставшие глаза и ответил:

- Это называется «индивидуальная работа». Я не собираюсь устраивать из ваших репетиций спектакль для любопытных.

- Но мы всегда вечером… - не удержалась, намекая на то, что он меня прячет.

Но Алексей Викторович понял по-своему, ответив раздражённым:

- Днём у меня репетиции с остальными. А у вас - класс и общие. Когда, по‑вашему, я должен заниматься лично вами? Ночью?

Ну и всё, я замолчала, потому что он, в общем, не особо-то и горит желанием. Делает, тратит время, но не горит - чувствую это. Впрочем, всё это не мешало им всем хорошо перебирать мои косточки в гримёрке. Я как-то раз нарвалась на такой разговор:

- Видела? Романов опять с Волынской сидел до ночи.

- Слушай, может он её потрахивает?

- Её? – удивилась Марина. – Её ветром сдует скоро.

- Говорят, что «Жизель» проплатили…

- Кто говорит?

- Какая разница кто? – вспыхнула Нинель. – Люди, блин!

И всё… я не стала заходить, пошла к кулеру, а потом, когда возвращалась обратно, по коридору шла так громко, что меня, кажется, слышно было за пределами здания.

Я уставала… безумно, слишком сильно… и как итог сорвалась…

Мы отрабатывали фуэте. Не из «Жизели», просто - акцент на устойчивость.

Круги, круги, круги.

- Раз, два, три… - ровно отсчитывал Романов, не повышая голоса.

На десятом меня повело, на двенадцатом - сбилась и вышла, едва удержавшись, чтобы не влететь лицом в пол.

- Стоп, - с холодной интонацией. - Это что сейчас было?

- Я… - голова кружилась, сердце долбило в уши, - я устала. Алексей Викторович… не могу.

- Устали… Значит, тренируем устойчивость в усталости, - безжалостно отрезал. - На спектакле вы тоже устанете. Или вы думаете, оркестр остановится подождать, пока вы отдышитесь?

Конечно, нет…

Удержала стон отчаяния, а он холодно, абсолютно ровно добавил:

- Ещё раз.

Слёзы застыли где‑то в горле, но я их назад проглотила. Включилась музыка. Раз, два, три… На пятнадцатом я уже не чувствовала ног. На двадцатом - не чувствовала себя. Был только поворот и точка в зеркале, за которую я хваталась взглядом, как утопающий за палку.

- Стоп.

Рухнула на пол как подкошенная.

- Лучше, - сухая констатация. - Но работать ещё и работать.

Кивнула, чувствуя себя самым настоящим дном. И в этот момент поняла, что больше не могу. Не физически - эмоционально.

- Вы… вы понимаете, что вы со мной делаете? - сорвалось с языка.

Он посмотрел. Долго. Внимательно.

- Да, - ответил спокойно. - Я делаю из вас балерину. Настоящую. Вы не оставили мне выбора, и я не оставлю его вам. Идите домой, на сегодня всё.

Опустила голову.

Через пять минут я уже плелась обратно, желая только одного – упасть на что-то мягкое и закрыть глаза. Собирала вещи как в тумане. Переодевалась наощупь. Последние слова резали уши, но сил разбирать нет. Совсем.

Вышла из гримёрки, захлопнула дверь и медленно двинулась по коридору, прижимая к себе сумку. Если за мной погонится маньяк – убежать я едва-ли смогу.

Коридор встретил тусклым светом дежурных ламп и глухим эхом шагов. Театр в это время был другим - беззвучным, как самая глубокая пещера в мире. Все давно дома, одна я не знаю где найти живое место…

Мы творили искусство, но иногда искусство вытворяло с нами…

Вольное определение и бабушка такого бы не потерпела, с её классикой, но как есть.

Иду и думаю, что я стала старше. Лет на двадцать, как минимум. Да что там… я и света белого не вижу. И знаете что? Завтра я буду спать до обеда - в свой единственный выходной. Просплю к чертям всё, что запланировала, и комнату на ключ «случайно закрою». Очень и очень случайно.

Спустилась по лестнице на первый этаж, миновала потухший буфет, где на витрине скучал одинокий пирожок в целлофане, и потянулась к двери в сторону выхода, уже мысленно прокладывая маршрут: автобус, подъезд, душ, лёд на колени и мазь на ступни.

- Диана! – окликнули сзади.

Нет… пожалуйста… оставьте. Оставьте, бросьте меня тут… не хочу.

И всё-таки повернулась. Медленно, растянуто – как получилось.

У дверей, ведущих на административный этаж, стояла тётя Зина – наш дежурный администратор. Она у нас тоже – пучок на голове, макияж… театр же.

- А ты чего тут? – нахмурила брови.

- Простите?

Остановилась.

- Так, тебя же ждут.

- Меня? - моргнула, искреннее молясь, чтобы не Романов. Потому что, если он… я лягу тут.

- Ага.

Свела брови, уже намереваясь, вытащить телефон и посмотреть, нет ли пропущенных. Вдруг он до меня не дозвонился и решил тут перехватить. Странно… я через главный в такое время не хожу – через раз открывают… всегда через чёрный иду.

- Романов? – спросила, опуская глаза в сумку, активно шаря по дну.

- Алесей Викторович ушёл уже.

Замерла.

То есть, не он?

- Тёть Зин, а кто ждёт?