Глава 4

Утро. Я понимаю это каким-то шестым чувством.

В горле сухо, настолько сильно, что сглотнуть получается не с первого раза. Дерёт. Пытаюсь оторвать голову от подушки, но она не подчиняется – тяжёлая, неподъёмная. Твою мать…

Пробую ещё и ещё, но каждое крохотное движение отдаёт хрустом и тупой болью в шее. Это всё не так страшно, страшно то, как ужасно меня морозит, буквально потряхивает изнутри. И во рту кошки нассали – клянусь.

– Да я нанимался что ли со всеми его шлюхами возиться? У меня ещё дел до жопы!

Глухой удар, а после очень осторожное:

– Да… давай я? – и более радостное: – Я хочу тебе помочь.

– На, – звон ключей разрезает воздух и раздаётся гулом в моей голове. – Только не обижай её.

– Конечно, а она красивая?

– Лёшка… просто девочка. Хорошо?

– У меня Юлька есть, – насупливается.

– Ой, блять. Ладно, хер с тобой. Я пошёл. Сделай как попросил, потом к Ромке её.

– Спасибо!

– Ага, давай.

Сглатываю, прислушиваясь к мужским голосам за дверью. За дверью в незнакомой комнате, в незнакомом, блять месте! Сука…

Дышу глубже, пытаясь встряхнуться. Голоса где-то совсем рядом. Прислушиваюсь, но от этого только сильнее шумит в ушах. Ни один голос не цепляется за память. Не он. Не те. Не понимаю, что именно пытаюсь найти, но то, что не нахожу искомое – факт.

Кое-как приподнимаюсь, с ужасом понимая, что из одежды только… ни-хе-ра! Судорожно натягиваю на себя покрывало кровати, слыша скрип в замке.

Твою мать. Твою мать! Они меня ещё и заперли?

В груди сжимается испуганно. Смотрю на дверь, не мигая, ожидая увидеть… твою нахрен мать… я сама не знаю кого. В памяти вспышками картинки: очень тёмные, почти чёрные глаза, руки на запястьях, жёлтые светильники, стекло. И мы… близко. Слишком близко, чтобы не понять, что именно происходит.

Господи… что я вчера натворила?

Подтягиваю шероховатую накидку выше к шее. Три удара сердца и на пороге появляется невысокий, щуплый парень в тёмно-синих джинсах и чёрной кофте явно не по размеру. Никаких чёрных глаз, никаких знакомых черт.

Ты ещё кто такой?

Замираю разглядываю вошедшего. Обычный… слишком обычный. Светленький и странненький. Лицо угловатое, нос чуть кривой, губы тонкие, волосы торчат в разные стороны. Сердце испуганно дёргается. Паренёк выглядит как актёр какого-нибудь ужастика про маньяков.

Он делает несколько шагов внутрь, оглядывается, проверяя, всё ли на месте, потом смотрит на меня – и застывает, приподняв брови. Он смотрит, и я смотрю на светло-голубые глаза, которые немного вытаращены. И всё-таки он странный. Не опасный, вроде бы как, просто немного… неформат. Напрягаюсь сильнее. Опасливо разглядывая дальше.

– Ух ты, какая шишка у тебя…

Чего?

Взгляд парня на секунду падает на мои ноги, которые частично видно из‑под покрывала. Прослеживаю взгляд и только сейчас замечаю: чуть выше колена, сбоку, красно‑фиолетовый синяк. Охренеть… Моментально прячу под покрывало.

Я не помню этого. Совсем.

В голове нарастающий вой. Что-то с остервенением долбит по железу прямо под черепом. Глаза режет от света. Парнишка то двоится, то снова кажется просто чудаковатым. У него лёгкая перекошенность уголка рта. Пока я затихла, незнакомец широко улыбается. Не злобно – нет, просто… как привычка? Или что это такое? Чувствую себя ещё более голой и беззащитной. Хотя, куда уж хуже-то… блять.

– Проснулась уже, да? Это хорошо, а-то уже обед. Тёмыч извёлся весь.

Бодрый, даже через край бодрый голосок паренька звучит со странной растяжкой в словах. Есть ощущение, что он проговаривает их чуть медленнее, чем думает. Как у человека, который не до конца считывает, что происходит, или не понимает, насколько всё хуёво со стороны.

В голове проносятся очередная вспышка: мужчина в темноте коридора, его руки на мне… дыхание на шее и то… как он нагнул меня над диваном и тра…

Блять.

– Тёмыч? – осипшим голосом.

И тут же спотыкаюсь о собственную мысль. Горло сжимает.

– Ага, – весело заключает парнишка. Как будто речь о ком-то, кто просто вчера нажрался, а не… – Ему люлей да…-да-али за тебя. Да-а-а, а как ты пришла к нам?

Помогите… твою мать! Помогите!

Сказать что-то откровенно страшно, не могу выдавить и слова. Но и не требуется – парень словно опомнившись, достаёт деньги и опускает их на тумбочку рядом. Делает это неловко, практически роняет их.

– Это тебе.

– Мне?

Кивает.

– Не хочешь брать? Я тогда себе возьму, можно?

И смотрит… как… как ребёнок.

Я теряюсь. В его взгляде нет ни капли понимания, что эти деньги сейчас для меня – как пощёчина, как гребучий ценник, что это оскорбление…

– Ну… если тебе нужны, то да… а я бы на них купил тележку. Большую. Знаешь большие есть, я тебе покажу, хочешь?

И тут до меня доходит, что не так… Твою дивизию!

– Да, конечно. Можно я оденусь? А потом покажешь. – как можно мягче проговариваю, стараюсь максимально аккуратно себя вести.

– Я тоже долго с тобой не могу, мне пойти надо. Я Тёму подменяю. Мне ещё ему помочь надо.

Да иди ты уже, Господи!

Но вместо этого, спрашиваю, пытаясь говорить с ним на одной волне:

– А зачем меня закрыли?

Парень хмурится, не хочет говорить, пытается придумать что-то. Думает пять, десять… пятнадцать секунд, а после широко, не совсем симметрично улыбается… Снова.

– Гриша наказал Тёму. Он тебя пропустил, а у нас такое нельзя.

– Почему?

Подносит палец к губам и оглянувшись влево-вправо, шепчет:

– Гриша большой босс. У него и пистолет есть и машина красивая, чёрная. Убить могут. Нам нельзя никого пускать.

Блядство…

– Ты красивая. – вдруг выдаёт.

Подвисаю.

У него резкая смена темы и настроения, и блять, я в ахуе. Только что – про убийства, пистолеты, наказания, а через секунду – «ты красивая».

– Спасибо, ты очень милый.

Улыбаюсь, но самой страшно до усрачки. Я понятия не имею, как себя вести с такими людьми, они меня пугают.

– Мне можно уйти? И это забрать? – киваю на деньги.

Он радостно кивает, но через секунду грустнеет.

– Может ещё останешься?

Я уссусь от страха сейчас.

– Мне к маме надо.

– Ну жалко… – говорит, растягивая слоги. – Я бы тоже к маме, но нельзя. Мне Тёме надо помочь.

Тяну губы в улыбке, вымученной на самом деле, но он не понимает. Этот парень несмотря на всё, ведёт себя куда как достойнее, чем все те мужики, что крутятся вокруг меня за последние сутки. Он странный, с психикой как у перекошенного дома, но при этом рядом с ним – честнее и безопаснее, чем все остальные.

Как итог, он, в смысле – Лёша, добродушно рассказывает, что мы не в доме, а в пристройке, что стены тут тоньше, зимой дует, зато «своя» комната у него есть. Как я тут оказалась, он не знает, а вот шмотки мои сам собирал. Этот момент с особой гордостью рассказывает. А ещё Лёша много-много говорит про Гришу и Тёма. Слова льются потоком:

какой Гриша хороший босс, если его не злить, Гриша берёт Тёму с собой, потому что Тёма умный, но есть ещё умный Тим, у Гриши «самый большой пистолет» и «тачка как в кино» … много он говорит. Лёша перескакивает с темы на тему, он то улыбается, то хмурится.

Язык не поворачивается спрашивать, кто такие эти люди. Я, блять, не хочу знать наверняка. Судя по домине, там какой-то пузатый урод… и с огромной долей вероятности, юзал он меня вполне себе радостно. Ублюдок.

Каждое уточнение – как минное поле. Хочется спросить: «А Гриша вчера здесь был? А Тёма где спал? А я что делала?» Но я сдерживаю себя… не знаю, что хуже… узнать, что он был один и кто он, либо то, что они меня тут всей сворой пользовали, пока я ныряла и выныривала. Внутри стянуто в тугой узел: один шаг в сторону и меня размотает. Любой лишний вопрос может сделать из меня «проблему», а проблемы здесь, судя по словам Лёшеньки… решают быстро.

Мне хочется скорее отсюда выбраться и всё. Просто уйти.

Господи, не знаю, как всё так получилось. У меня вчера мозг выключился! Кто-то подошёл, выдернул штекер и всё… Я помню Макса, помню девчонок, шампунь, смех, ор музыки, холод помню… А дальше – какими-то урывками, ссаными кусками! Коридор, руки, глаза эти чёрные, диван и тяжесть на мне…

Между воспоминаниями – провалы, чёрные дыры, в которые можно свалиться, если смотреть туда слишком долго.

Я в дерьме!

У меня нет трусов, телефона и ключей от дома… я не знаю, что случилось и что будет дальше. В голове крутится только: «как я сюда пришла» и «как теперь уйти без последствий». Ответа нет ни на первый, ни на второй вопрос. И не было бы, не заяви парень:

– Давай-давай, краси-и-ивая куколка, я поведу тебя Роме.

И он действительно повёл меня к этому самому Роме… Выйдя из пристройки огляделась, но видно было не так много, по сути, мы находились на огромном участке и там за домиком дом в несколько уровней, но мы идём не к нему, к воротам ведущим в лес.

Лёша тащит меня за руку, периодически оборачивается и что‑то бубнит себе под нос: что не успевает, что Гриша будет ругаться. Я выбираю самую безопасную тактику – киваю и улыбаюсь, когда он на меня смотрит, лишь бы не нервничал. Мало ли, вдруг у него перемкнёт и плакал котёночек…

Меня передают из рук в руки высокому, сутулому Роме. Мужик явно старше меня, лет на сто, блин. У него хреновый говор и вид тоже хреновый, но выбирать не приходится. У меня только одно желание – свалить отсюда как можно скорее.

Я настолько в жопе, что даже страшно.

Лёша остаётся у ворот и машет рукой на прощанье – слишком активно, по‑детски, с задором, блин… Всё это происходит на фоне того, как мы выезжаем в лес. И я не шучу: мы сворачиваем на узенькую дорогу в лесную, блять, чащу – сразу, как только ещё какой‑то мужик захлопывает за нами ворота.

Здрасти… просто, блин, здрасти!

Роман… как его там по батюшке – усмехается и выдаёт:

– Да не трясись Мальвинка, довезу тебя.

У Мальвины синие волосы – знаток, фигов.