Жизнь вроде бы мирная, спокойная наладилась. Через год я родила дочку, в начале тысяча девятьсот тридцать девятого года обрадовала своего мужа рождением сына. Да недолго наше счастье продолжалась, началась война с Финляндией, куда Николая в числе других отправили. В тех боях с белофиннами мой супруг был награжден за мужество и героизм орденом Красной Звезды. Уже в конце той проклятой войны при взрыве мины муж ноги лишился, так что ранней весной тысяча девятьсот сорок первого года мы всем семейством возвратились в Сибирь. Михайловка к тому времени стала колхозом. Моська, распутничая, поймал дурную болезнь. Ослепшего и гниющего, его в Бурятию к ламам свезли, где прокаженных лечили. Сын же его, будучи пьяным, в бане заживо сгорел. Опять же, это новостью для меня не было, но и не радовалась я тому, в душе-то не было мести. Только с той ночи, когда онемевшая от боли, холода, унижения висела над Ключом, я видеть окружающих по-другому стала. Иной раз вижу человека, малознакомого даже, а на нем вроде тени что-то, а потом узнаю, что он умер. Позже поняла, что на добрых лицах той тени нет, она у тех, кто зло несет. Началась война с фашистами. Николая, как инвалида, на фронт не взяли, избрали его председателем нашего Михайловского колхоза, а меня в числе других мобилизовали на угольную шахту в Кемерово, назначили бригадиршей среди девчат. Нас глубоко в шахту не пускали, было много разных аварий. За неделю до конца срока отработки от предчувствия какой-то беды, я потеряла сон и аппетит. В тот день девчата в штольне обедать расположились, а я себе места не нахожу, и, будто кто за руку меня взял и к вагонеткам привел. Не знаю, почему, тормозные башмаки под колеса ставлю, а в ушах будто шум от воды стоит. Никогда молитву в себе не оставляла, а тут встала, отвернулась от всех и давай про себя молиться святителю Николе. Вернулась сама не в себе, подружки мои – в стороны, так как им стало страшно от моего вида. Кайлу держу с диким лицом и не своим голосом кричу. В тележки всех подружек загнала, тут-то вода и хлынула из соседнего забоя. Не окажись мы в ту минуту в коробах, да не будь тормоза, всех бы под уклон в тупик смыло и водой накрыло. В несколько мгновений мы по горло оказались в воде, но остались живы. В темноте, не зная времени, двое суток сидели, пока вода в почву не ушла. Начальство уж и гробы заказало, нашим родственникам отправили сообщение о гибели. Когда нас наверх подняли, мы от пережитого впали в дикий хохот. Вот так меня третий раз вода окрестила.

Мужа я на пути в нашу деревню встретила. Ему на полевом стане сообщили о моей гибели с большим опозданием. Он в чем был, на коня забрался и в район кинулся, чтобы потом любым транспортом на шахту за мной приехать. Мимо меня пронесся галопом, потом сообразил, повернул жеребца, да резко. Без седла был, упал наземь, ремень от протеза лопнул. Я к нему, а он ползком от меня пятится. Я тогда впервые увидела его мужские слезы. В мире да согласии мы еще двух сыновей народили, ну а пару лет назад Николай умер, здесь и был похоронен.

На моё предложение Софье Ивановне довезти её до дома она с некой, но всё-таки гордостью, отказалась, добавив:

– Не беспокойтесь, мой младшенький сын – в городе известный человек. Он за мной и приедет.

Услышав его фамилию, я подтвердил, что тоже знаю его, как уважаемого, известного своей прокурорской справедливостью юриста в Алтайском крае. Оказалось, что и два других сына ныне служат России достойно. Один в МЧС, другой в Российской армии.

P.S.

В том пророчестве России Ивановны, что кто закон Божий попирает, того справедливая кара Всевышнего настигнет, я в скорости сам убедился. Ровно через год, возвращаясь с рыбалки после утренней зорьки, с карьеров, что на двадцать втором километре от Бийска, я вновь оказался на месте встречи с Россией, Софией Ивановной. Ещё с взгорка, что спуском Чуйского тракта ведет к мосту через Бию, напротив кладбища увидел необычное скопление автомобилей: три-четыре милицейских «УАЗа», две ведомственные «Волги», две санитарные машины, пять или шесть «быкастых» джипов и дюжину стоявших отдельной кучкой молодчиков, явно из «криминала». Ещё даже не зная причины такого сборища, холодком обдало от воспоминания от встречи с Россией Ивановной в тот памятный, летний вечер. Оказалось, за надругательство над могилами от родственников разрушенных могил поступили заявления в суд. Да только самый главный учинитель тех беспорядков, тот, что ограду из островерхих копий заказал, купил «не чистых на руку» судей. На суде доказали, что, мол, ещё до захоронения брата там место всё неизвестными лицами было порушено. А за то, что землю отхватил сверх всякой нормы, да ещё и оградой под два метра обнес, присудили ничтожный штраф, да и тот взыскать не смогли, потому что «крутой» оказался жадным до неимоверности. А ныне он годовщину по убеенному решил отметить с дружками. С утра пораньше приехали, устроили не поминки, а гулянку. Рядом с оградой, что украшено поверху остроконечными пиками, растет высокая рябина. От тяжести рясных ягодных гроздьев, гибкости ствола, верхушка-то дала наклон над калиткой той злосчастной ограды. Дерево особо вроде и не мешало, наоборот, как подарок ветвистой рукой на входе к могиле, угощала красной ягодой. Потому поклон гостям приходилось делать, чтобы ветки-косы не задеть, туда-сюда бегая по всякой нужде. Выпили, закусили. Захмелевшая компания «братков» стала куражиться. Кто-то возьми, да и скажи:

– Рябину стоит укоротить, а то на следующий год вообще прохода не будет. И тогда распорядитель, хозяин поминального пира, полез с ножом по сучьям рядом растущей сосны к верхушке склоненной рябины. То ли пьян, то ли скользко было, а может, и судьба такая, сорвался. Упал он плашмя, спиной так, что копья ограды пронзили его и выступили поверх одежды. Он недолго корчился в муках, скончался мгновенно. Остальные же, онемев от увиденного ужаса, не могли оказать помощь, так как не было ни лестницы, ни другой приспособы снять его.

Вспомнил я глаза России Ивановны, её осуждающие слова, что помимо суда и мирских законов, есть суд неотвратимый, высший, жестокий, но справедливый, Божий суд.