Ног Авдеич не чувствовал, лишь ощущал, что левая тяжелее правой. Если валенок-гирю скинуть, тогда, пожалуй, можно будет постараться выползти. Пробиться дальше влево, ближе к лыжам? Но тут совсем не лёд, а бумага – вообще не за что ухватиться, унесёт! Это только в книжках пишут, что так можно вырваться из цепких ледяных лап – держи карман шире, враки! Вятка так просто не отпустит. Отламывать края льдины бесполезно, от них, отколовшихся, ещё хуже – мешают, пытаясь подмять под себя; за какую ни возьмись – тонет, а с ней – и тот, кто цепляется. Пока барахтаешься, унесёт под лёд.

Как дотянуться до лыж? Думай, старик, думай, поторапливал он себя. Промелькнула ещё минута… Как вечность. Думалось с трудом, мысли становились вязкими, сонными. Авдеич замерзал. Но и под воду не хотелось. Хорошо хоть, хищника поблизости не видать. (Рысь давно умчалась в лес: животному хватило одного взгляда Двуногого, чтобы запаниковать!) Он уже стал цепенеть (или показалось?), когда почувствовал некое движение в левой ноге: валенок. Тоже неплохо, глядишь, спадёт…

И тут старик, обращаясь к себе же, прохрипел:

– Валенок… Скинуть любой ценой…

Сбросив тяжеленную гирю, можно было не только удержаться на плаву, но и добраться до лыж, которые могли стать спасительными поперечинами в полынье. Подтянуться – и…

Ногу, не спеша, согнуть в колене… Вот так. Не гнётся, родимая, застыла. Левую руку вниз, по животу вдоль тела… Тело как будто отсутствует. Бедро, колено… Валенок нехотя скользнул до щиколотки. Хорошо, полдела сделано. Легонько пошевелить ногу… Пошла, пошла…

Увлёкшись, Авдеич в который раз хлебнул, вновь дёрнулся; на этот раз вода придала ему бодрости. Теперь показалось, что обе ноги освободились. Выплюнув воду, он принялся нашаривать ниже колена… Ещё чуть-чуть… Есть, родимый, висит на голяшке. Но продолжает сидеть, самошитка кукморский. Давай, ещё…

Опять хлебнул. Поперхнулся, закашлял, задёргался. Но прямая, как лом, рука осталась недвижимой. Вдруг испугался: руку в локте словно заклинило, совсем не гнётся. Успокоиться, Аким, не паниковать. Всё путём… Получилось! Валенки на дне. Сейчас ещё один манёвр. Последний, как он решил про себя. Удастся – конец мучениям; ничего не получится – прощай, Акимушка…

Держись, Аким, держись… Наступал самый ответственный момент. От волнения Авдеич вдруг натуженно закашлял и едва вновь не ушёл с головой под воду. Ледовая кромка угрожающе заколыхалась. Прикинул расстояние, собрался с силами, мысленно перекрестился и… опершись правой рукой, резким движением выскочил по грудь из полыньи, одновременно выбросив вперёд руку, пытавшуюся ухватить конец лыжи. Сюда лыжу-то, к себе. Вот они, молитвы православные, к которым набожный старик всегда относился трепетно и серьёзно…

Ухватив одну лыжу, Авдеич тут же подтянул ею другую и, развернув поперёк полыньи, укрепил, как смог, у края. Секунду-другую вновь собирался с силами, после чего, опершись локтями на деревяшки, лёгкими толчками стал тихонько выбираться наверх. Лёд противно гудел и потрескивал, грозя предать в очередной раз, но это старика ничуть не смущало. Через несколько минут он уже был далеко от полыньи. Выбрался!

Что дальше? Оказавшись на льду, старик встретился с не менее страшным врагом – лютым морозом; кроме того, с верхов задувал ледяной северный ветер. Несмотря на ослепительное солнце, одежда Авдеича стала на глазах превращаться в ледяную корку. Бр-р… Кажись, лютая смертушка!..

Выбора не было. Оставив лыжи на льду, старик на едва гнущихся ногах (в одних чугунных шерстяных носках!) рысцой заспешил к противоположному берегу Вятки. В полутора километрах от реки пролегала автомобильная трасса. Если повезёт, скоро будет в тепле, у дочери. Но это – если повезёт…

* * *

Последние дни в душе Егора творился кавардак. Мало того, что все его друзья-приятели, с которыми призывался в армию, отслужив положенное, давным-давно вернулись домой («при акселях» и с богатыми дембельскими альбомами), так теперь каждый уже был чем-то занят: кто-то работал и даже успел жениться; кто-то уехал на заработки; некоторые «ушли в бизнес», другие «делали карьеру» на государственной службе. Казалось, только он один оказался в каком-то подвешенном состоянии. В отличие от прочих ребят, исполосованный вдоль и поперёк и еле выживший, Егор чувствовал себя от этого весьма удручённым. Кому такой нужен-то, убивался он. Да никому! Вот и Наташа ушла к другому – ещё не старому и богатому. А калеки, извините, всем без надобности.

Егор не считал себя инвалидом, поэтому всякие справка, какие ему вручили в госпитале, он даже не думал читать: жив – и ладно. Дайте срок, господа-товарищи, и он прочно встанет на ноги: устроится на хорошую работу, найдёт себя в жизни и заведёт достойную семью. А вот с будущей женой, пожалуй, будет сложнее – не представлял он своего будущего без Наташи…

Прошёл месяц, а он так и не встретил её, не переговорил, как надеялся накануне, не заглянул в любимые глаза. И уж собрался было, но опять Сергуня смутил: «Если невеста уходит к другому, ещё неизвестно, кому повезло»… Ему, Сергуне, легко рассуждать, он с девчонками долгих отношений не поддерживает. Незачем, говорит, себя оболванивать. Хитрюга, однако.

А на днях Егор к тётке Анне зашёл, маминой сестре. Попили с ней чаю, посудачили.

– Болит? – спросила тётушка, показывая глазами на его израненную грудь.

– Болит, – мотнул тот головой. – Только не сердце, а душа…

И поведал ей всё как есть – про службу в армии, про ранение и про то, что девчонка не дождалась. Вот, мол, и болит душа-то. А как успокоить – не знает.

– Понимаю, самой пришлось через такое пройти, – удивила Егора тётя Аня. – Никому не рассказывала, но тебе, так и быть, поведаю. Давно это случилось, тебе-то тогда годика два всего было, но помню всё до подробностей…

Как выяснилось, его тётушка, хотя и была женщиной видной и статной, в своё время «засиделась в девках» не случайно. Была, оказывается, тому своя причина – даже не причина, понял Егор, а обида, которую она сохранила на всю жизнь.

С Юркой Пыркиным они познакомились в доме отдыха, в красивом местечке под названием Берсут. Аннушка хорошо танцевала; легко это у неё получалось – откаблучивать на деревянных подмостках. Ну и Юрка не отставал. Там, на местной танцплощадке, они и познакомились. Помимо твиста, объединяло их ещё одно – оба росли без отцов, погибших на фронте. И хотя знакомы были всего ничего, как-то сразу прикипели друг к другу, словно чашечка с блюдечком. В общем, крепко подружились; а когда разъехались, стали переписываться. Вскоре вместо Аннушкиной фотографии, висевшей у зеркала, появилась другая – Юркина, в полный рост, в модных штиблетах.

Сёстры, ясное дело, дёргали Аннушку: когда да когда замуж-то за своего Пыркина выйдешь? Но та лишь отмахивалась: в армии отслужит, вот тогда. Вскоре Юрку действительно забрали в армию, куда-то под Красноярск. Через какое-то время рядом с его фотографией в штиблетах появилась новая – обритый наголо Пыркин. А глаза у парня, отметили подружки, искренние такие, простые и открытые. Ох, сколько Аннушка тогда слёз пролила, глядя на ту фотку, где на фоне сидевшей на макушке зимней шапки торчали Юркины оттопыренные уши. Красавец! Сколько она ночей не спала, мучимая думами о том, как тому «служится, с кем ему дружится». А уж писем отправила в этот самый Красноярск, о котором раньше и не слыхивала, и не счесть! Об этом знали только она да Юра.

А потом… потом наступила развязка. Дембель, насколько известно, неизбежен, как крах империализма. Наступило время приезжать домой и Юрию. Влюблённые списались, договорившись о том, что Аннушка приедет к нему, откуда они уже вдвоём поедут к его матери, а после – в Вятск. Так и порешили.

Провожая Анну в дальнюю дорогу, сёстры наказывали, чтобы домой без Пыркина не возвращалась. Маманя, подумывая о свадьбе старшей дочери, уже втихаря скрупулёзно собирала приданое – платья, одеяла, скатерти и подушки. Одним словом, «дурманом сладким веяло»…

Ждали Аннушку ровно десять дней. Она приехала на одиннадцатый. Одна, без Пыркина. Осунувшаяся, серьёзная и какая-то постаревшая. На сестёр Аня даже не взглянула, с матерью тоже особо не разговаривала. Дня три ничего не ела, появляясь поутру с заплаканными глазами. Лишь через неделю девушка стала приходить в себя, разговаривать и более-менее адекватно реагировать на окружающих. Постепенно «оттаяла» и кое-что рассказала.

До Красноярска Анна доехала хорошо. Воинскую часть, где служил Пыркин, нашла без труда, почти сразу. Солдат поразил девушку хорошей выправкой, широкими плечами и вихрастым чубом – словом, перемены были налицо, причём к лучшему. И всё бы ничего, если б не Юркины глаза. Они стали какими-то тяжёлыми, цепкими и… бегающими. Сначала она не придала этому никакого значения, хотя что-то такое остренькое в сердце стрельнуло: изменился всё-таки Юрка, изменился.

Дело к вечеру шло. Через день-другой парня должны были демобилизовать (так, по крайней мере, обещал его командир), и все их планы, которые они в письмах своих обговаривали, оставались в силе: сначала едут к матери Юры в Омск, потом – к ней.

Едва вызвездило, парень проводил Анну до гостиницы в военном городке, а сам отправился в казарму.

Девушка уже собиралась ложиться спать, когда в дверь номера постучали. Открыла, думала, вернулся любимый. Но на пороге стояла молодая женщина. Ярко накрашенная, с вульгарным, надменным лицом и глазами, полными ненависти. Анне стало не по себе.

– Вам кого? – спросила она непрошенную гостью.

– Юрий Борисович – мой парень, – с ходу начала намалёванная. – У нас с ним большая любовь, уже почти год. По сути, он мой муж. Я жду от него ребёнка. (Анна, машинально посмотрев на живот той, поняла, что так оно и было.) И я тебе его ни за что не отдам! Глаза выцарапаю, если завтра же отсюда не уберёшься…

Дверь резко захлопнулась, оставив Анну наедине с бессонной ночью.

Утром прибежал счастливый Юрка. Весь сияющий, возбуждённый.

– Ну, всё! – крикнул он с порога. – Думаю, уже сегодня к вечеру вопрос с моим дембелем окончательно прояснится! А завтра мы с тобой – ту-ту!..

Анна не спеша подошла к парню и, глядя тому в глаза, дала пощёчину:

– За меня!

Юрка побледнел; его зрачки широко расширились.

– За маму!

Парень опустил голову, лицо солдата стало багровым, напоминая спелый помидор.

– За нашу растоптанную любовь!

Пыркин буквально упал на стул, не в силах вымолвить слова. Девушка развернулась и, подхватив свой лёгкий чемоданчик, быстро вышла из номера.

– Аня! Аннушка моя! Подожди, любимая…

Но Анна его уже не слышала: в её жизни Юрки Пыркина больше не существовало.

– Где-то через месяц к нам приехала его мать, – рассказывала Егору тётя Аня. – Хорошая, добрая женщина. Мне, если честно, её до сих пор жаль. Она долго разговаривала – и со мной, и с моей мамой. Случись это сегодня, я постаралась бы восстановить порванные отношения уже ради этой несчастной женщины. Но тогда… молодая была, много на себя взяла. Молодо-зелено, как говорится. Тётя Дуся – ну, мать Пыркина, – проговорила с мамой до утра; потом, уже на следующий день, они обе (она и мама) просили меня одуматься и простить парня. Я, конечно, ни в какую: видеть, говорю, его не желаю! Лучше, кричу, в старых девках останусь, чем за него замуж! После таких слов его мать тут же и уехала…

– С тех пор что-нибудь о нём слышали? – поинтересовался Егор.

– Никогда, – покачала головой тётушка. – Да и не хотелось, знаешь ли, старое ворошить. Замуж, правда, поздно вышла – уж когда за тридцать было. Всё боялась вновь опростоволоситься. Искала свой «идеал». Теперь-то понимаю, что такого вообще не бывает.

– Пожалуй, вы правы…

– Ну, а насчёт твоей Наташи, я так скажу: хочешь не хочешь, тебе придётся её забыть. И, если ещё любишь, не лезь в её жизнь. Только дров наломаешь, себе и девушке судьбу испортишь. Она сделала свой выбор, а уж как там всё сложится, покажет время. Тебе сейчас следует взять себя в руки, поостыть, так сказать, и всё, вот увидишь, уладится.

– Думаете?

– Уверяю, – спокойно ответила тётя Аня. – Дай срок, Егор, непременно уладится…

Всё же не зря он забежал к тётушке. Той каким-то шестым чувством удалось найти секретный ключик к сердцу племянника – тот самый, который так долго искал в себе сам Егор.

Всё правильно, размышлял парень, если он Наташу ещё любит, значит, должен уйти в сторону и не мешать её женскому счастью. К прошлому возврата нет, а что будет дальше, никому неведомо. Придётся, видать, строить новую жизнь, вздохнул Егор. Жизнь без Наташи…

* * *

Однажды он встретил своего хорошего знакомого, с которым учился в одной школе. Антоха Бобров, как и Озерков, когда-то закончил лесотехнический техникум, правда, года на три раньше Егора. После техникума и срочной Антоха какое-то время служил по контракту в частях МВД и даже умудрился заслужить престижный краповый берет. Потом уволился, поступил заочно на юрфак и пошёл служить в милицию, куда-то в оперчасть. Взяли, рассказывал Антоха, исключительно потому, что хорошо владеет приёмам рукопашного боя; да и… фактура, смеялся он, как у «маленького мамонта». Мне такие мамонты, сказал, увидав его, милицейский начальник, позарез нужны!

– Привет, – первым поздоровался Мамонт.

– Салют, – кивнул Егор. – Как говорится, и вам не кашлять.

– Что-то ты хмурый… – двинул «мамонтёнок» товарища по плечу. – Не поверю, что вчера весь вечер пил. Ты ведь, знаю, не пьёшь.

– Всё-то ты знаешь, Антоха… А уж когда форму надел, к тебе вообще не подойди…

– Ну, насчёт формы мы с тобой ещё поговорим, а вот то, что ты стал якшаться со всякой шушерой, мне доподлинно известно. Куда там тебя Сергуня-то вовлёк, а? Ты же боевой гвардии старший сержант воздушно-десантных войск, а позволил себя вовлечь в компанию каких-то рэкетиров. Удивишься, но тебя уже взяли на заметку и наши, и, заметь, бандиты.

– Не понимаю, какие бандиты?

– Ты как с луны свалился, – теперь уже удивился Мамонт. – Весь город живёт бандитскими разборками, а он – «какие бандиты»? В общем, так. Если ещё раз поступит информация, что тусуешься с рэкетирами, пеняй на себя: вызовем официально, тогда разговор будет иной!

– Испугал…

– А ты посмейся-посмейся… Теперь о форме. Ты куда устроился работать-то? Знаю, подвизаешься где-то в спортзале…

– Со спортзалом пришлось расстаться…

– Эт почему? Ты же рукопашник…

– Не поверишь, и зарплата приличная, и коллектив классный, а вот ушёл. Правы были ребята, слишком уж «специфической» оказалась там клиентура. Я им про традиции самбо и дзюдо, про культуру борьбы… Гляжу, лица скучные, смурные такие, тяжёлые. Потом подошёл один, старший, видать, с перебитым носом, и негромко так, но с нажимом: «Ты нам, пацан, не мути про традиции-то. У нас свои традиции… Мы те вдвое заплатим, научи только, чтоб ударять лишь дважды: первый раз – куда надо, а второй – по крышке гроба! Вот ты и покажи те места, чтоб дважды бить не пришлось…». Представляешь, убийцы, а не ученики…

– У нас бы с твоим-то боевым опытом – ты же снайпер! – очень даже сгодился. Подумай, и приходи к нам…

– Не-а, не приду…

– Смотри сам. У нас, кстати, сейчас неплохие льготы.

– Да знаю я, что у вас льготы; и тебя знаю как хорошего и честного парня. А вот служба ваша не по мне, понимаешь?

– Не понимаю…

– Какая-то, уж извини, с душком, что ли, – серьёзно ответил Егор. – Сказал бы больше, но, боюсь, обидишься. Хотя, повторюсь, бывают и у вас неплохие ребята – например, ты, Антоха. В общем, работать у вас я никогда не буду, а вот пожать тебе руку – всегда пожалста…

– Смотри, Озерков, твоё дело, – покачал головой милиционер. – Не оступись только…

– Да, чуть не забыл, – стукнул себя по лбу Егор. – Слышал, Рысья Падь осталась без егеря. Не помог бы мне устроиться туда. Во-первых, как-никак – родные места; а во-вторых, у меня же лесотехнический техникум за плечами…

– А чё, это мысль, – почесал за ухом Мамонт. – Не хочешь к нам, давай в егеря. Договорились, чем могу – помогу…

– Лисья шапка с меня! – обрадовался Егор.

– Рано радуешься, дурак! Замолвить слово, чтоб егерем, за кого-то другого никогда бы не взялся. А вот за тебя… За тебя, пожалуй, можно. Ты опытный, обстрелянный – тот самый «стреляный воробей», словно специально созданный для такого дела.

– Вот-вот, – поддакнул «стреляный воробей».

– Ну что ж, тогда по рукам, – протянул ладонь Мамонт. – Просто ты ещё многого не знаешь, дружище, вот и радуешься. Там, в лесу, ещё почище, чем в городе…

– Не понял… – удивился Егор.

– Война, Озерков, война…

* * *

История, на которую Егору намекал Антоха-Мамонт, несмотря на её сугубо криминальную составляющую, к его удивлению, оказалась в центре внимания всех заинтересованных лиц. Последними были люди из отделения, где служил Антоха, и конечно же их местные оппоненты – от примитивных гопников до уважаемых в определённых кругах людей. Суть дела сводилась к одному: в городе появился работающий снайпер!

На первый взгляд ничего особенного – подумаешь, снайпер. Да если рассуждать шире, каждый охотник – это самый что ни на есть «ворошиловский стрелок». Если не учитывать одного: стрелков много, а настоящий снайпер — товар всегда штучный. В этом-то как раз и состояла проблема. Во-первых, он, этот снайпер, был из числа так называемых универсалов; а во-вторых, уже успел засветиться в одной из рэкетирских разборок.

А Егор на самом деле засветился. Причиной его дальнейших неприятностей стал всё тот же старый дружок Сергуня. Веяние времени сказалось на том довольно заметно: к удивлению многих, товарищ сумел проявить себя удачливым предпринимателем и смекалистым бизнесменом. Начинал парень со всякой всячины: приторговывал импортной жвачкой, чупа-чупсами, журналами и видеокассетами сомнительного содержания; заключал какие-то сделки; давал деньги под проценты; что-то закладывал-перезакладывал и даже откровенно шельмовал. Бизнес – есть бизнес, разводил руками Сергуня.

Появились деньги, а с ними и кураж. Захотелось новоявленному коммерсанту шагнуть шире, как купцы в старину. Шагнул. И вскоре понял, что у него получилось.

И вот однажды у Сергуни появился собственный магазин на улице Ленина – считай, в самом центре. Небольшой такой магазинчик, который, насколько помнил Егор и сам Сергуня, на этом месте был всегда. И когда новый хозяин поднял необходимые документы, так оно и оказалось: ещё на рубеже веков одним местным купцом здесь был построен магазин-бакалея. Всё это значительно повысило в глазах Сергуни и без того высокий статус своего нового приобретения.

Магазинчик, однако, стоил денег, причём немалых. Занимать пришлось больше половины, под приличные проценты. Выплачивал почти год, буквально выбиваясь из сил. Наконец-то рассчитался и даже новую «газельку» прикупил. Только встал на ноги, начав, что называется, работать на себя, как всё и закрутилось.

Однажды в магазинчик к Сергуне заявились бравые накачанные ребята, одного из которых, к слову, он немного знал по школе. Войдя, посетители повели себя развязно и прямо с порога едва не разбили новую витрину. Бакалейщик ринулся навстречу и, решив показать, кто в доме хозяин, высокомерно произнёс:

– Господа, па-а-пра-шу…

– Ты, буржуй занюханный, проси девчонку, а не нас… – осадил хозяина один из мордоворотов.

– Не понял… – прошелестел, вмиг скинув «буржуйский» лоск, Сергуня. – Вы что-то, господа, желаете купить?