Последние дни в душе Егора творился кавардак. Мало того, что все его друзья-приятели, с которыми призывался в армию, отслужив положенное, давным-давно вернулись домой («при акселях» и с богатыми дембельскими альбомами), так теперь каждый уже был чем-то занят: кто-то работал и даже успел жениться; кто-то уехал на заработки; некоторые «ушли в бизнес», другие «делали карьеру» на государственной службе. Казалось, только он один оказался в каком-то подвешенном состоянии. В отличие от прочих ребят, исполосованный вдоль и поперёк и еле выживший, Егор чувствовал себя от этого весьма удручённым. Кому такой нужен-то, убивался он. Да никому! Вот и Наташа ушла к другому – ещё не старому и богатому. А калеки, извините, всем без надобности.

Егор не считал себя инвалидом, поэтому всякие справка, какие ему вручили в госпитале, он даже не думал читать: жив – и ладно. Дайте срок, господа-товарищи, и он прочно встанет на ноги: устроится на хорошую работу, найдёт себя в жизни и заведёт достойную семью. А вот с будущей женой, пожалуй, будет сложнее – не представлял он своего будущего без Наташи…

Прошёл месяц, а он так и не встретил её, не переговорил, как надеялся накануне, не заглянул в любимые глаза. И уж собрался было, но опять Сергуня смутил: «Если невеста уходит к другому, ещё неизвестно, кому повезло»… Ему, Сергуне, легко рассуждать, он с девчонками долгих отношений не поддерживает. Незачем, говорит, себя оболванивать. Хитрюга, однако.

А на днях Егор к тётке Анне зашёл, маминой сестре. Попили с ней чаю, посудачили.

– Болит? – спросила тётушка, показывая глазами на его израненную грудь.

– Болит, – мотнул тот головой. – Только не сердце, а душа…

И поведал ей всё как есть – про службу в армии, про ранение и про то, что девчонка не дождалась. Вот, мол, и болит душа-то. А как успокоить – не знает.

– Понимаю, самой пришлось через такое пройти, – удивила Егора тётя Аня. – Никому не рассказывала, но тебе, так и быть, поведаю. Давно это случилось, тебе-то тогда годика два всего было, но помню всё до подробностей…

Как выяснилось, его тётушка, хотя и была женщиной видной и статной, в своё время «засиделась в девках» не случайно. Была, оказывается, тому своя причина – даже не причина, понял Егор, а обида, которую она сохранила на всю жизнь.

С Юркой Пыркиным они познакомились в доме отдыха, в красивом местечке под названием Берсут. Аннушка хорошо танцевала; легко это у неё получалось – откаблучивать на деревянных подмостках. Ну и Юрка не отставал. Там, на местной танцплощадке, они и познакомились. Помимо твиста, объединяло их ещё одно – оба росли без отцов, погибших на фронте. И хотя знакомы были всего ничего, как-то сразу прикипели друг к другу, словно чашечка с блюдечком. В общем, крепко подружились; а когда разъехались, стали переписываться. Вскоре вместо Аннушкиной фотографии, висевшей у зеркала, появилась другая – Юркина, в полный рост, в модных штиблетах.

Сёстры, ясное дело, дёргали Аннушку: когда да когда замуж-то за своего Пыркина выйдешь? Но та лишь отмахивалась: в армии отслужит, вот тогда. Вскоре Юрку действительно забрали в армию, куда-то под Красноярск. Через какое-то время рядом с его фотографией в штиблетах появилась новая – обритый наголо Пыркин. А глаза у парня, отметили подружки, искренние такие, простые и открытые. Ох, сколько Аннушка тогда слёз пролила, глядя на ту фотку, где на фоне сидевшей на макушке зимней шапки торчали Юркины оттопыренные уши. Красавец! Сколько она ночей не спала, мучимая думами о том, как тому «служится, с кем ему дружится». А уж писем отправила в этот самый Красноярск, о котором раньше и не слыхивала, и не счесть! Об этом знали только она да Юра.

А потом… потом наступила развязка. Дембель, насколько известно, неизбежен, как крах империализма. Наступило время приезжать домой и Юрию. Влюблённые списались, договорившись о том, что Аннушка приедет к нему, откуда они уже вдвоём поедут к его матери, а после – в Вятск. Так и порешили.

Провожая Анну в дальнюю дорогу, сёстры наказывали, чтобы домой без Пыркина не возвращалась. Маманя, подумывая о свадьбе старшей дочери, уже втихаря скрупулёзно собирала приданое – платья, одеяла, скатерти и подушки. Одним словом, «дурманом сладким веяло»…

Ждали Аннушку ровно десять дней. Она приехала на одиннадцатый. Одна, без Пыркина. Осунувшаяся, серьёзная и какая-то постаревшая. На сестёр Аня даже не взглянула, с матерью тоже особо не разговаривала. Дня три ничего не ела, появляясь поутру с заплаканными глазами. Лишь через неделю девушка стала приходить в себя, разговаривать и более-менее адекватно реагировать на окружающих. Постепенно «оттаяла» и кое-что рассказала.

До Красноярска Анна доехала хорошо. Воинскую часть, где служил Пыркин, нашла без труда, почти сразу. Солдат поразил девушку хорошей выправкой, широкими плечами и вихрастым чубом – словом, перемены были налицо, причём к лучшему. И всё бы ничего, если б не Юркины глаза. Они стали какими-то тяжёлыми, цепкими и… бегающими. Сначала она не придала этому никакого значения, хотя что-то такое остренькое в сердце стрельнуло: изменился всё-таки Юрка, изменился.

Дело к вечеру шло. Через день-другой парня должны были демобилизовать (так, по крайней мере, обещал его командир), и все их планы, которые они в письмах своих обговаривали, оставались в силе: сначала едут к матери Юры в Омск, потом – к ней.

Едва вызвездило, парень проводил Анну до гостиницы в военном городке, а сам отправился в казарму.

Девушка уже собиралась ложиться спать, когда в дверь номера постучали. Открыла, думала, вернулся любимый. Но на пороге стояла молодая женщина. Ярко накрашенная, с вульгарным, надменным лицом и глазами, полными ненависти. Анне стало не по себе.

– Вам кого? – спросила она непрошенную гостью.

– Юрий Борисович – мой парень, – с ходу начала намалёванная. – У нас с ним большая любовь, уже почти год. По сути, он мой муж. Я жду от него ребёнка. (Анна, машинально посмотрев на живот той, поняла, что так оно и было.) И я тебе его ни за что не отдам! Глаза выцарапаю, если завтра же отсюда не уберёшься…

Дверь резко захлопнулась, оставив Анну наедине с бессонной ночью.

Утром прибежал счастливый Юрка. Весь сияющий, возбуждённый.

– Ну, всё! – крикнул он с порога. – Думаю, уже сегодня к вечеру вопрос с моим дембелем окончательно прояснится! А завтра мы с тобой – ту-ту!..

Анна не спеша подошла к парню и, глядя тому в глаза, дала пощёчину:

– За меня!

Юрка побледнел; его зрачки широко расширились.

– За маму!

Парень опустил голову, лицо солдата стало багровым, напоминая спелый помидор.

– За нашу растоптанную любовь!

Пыркин буквально упал на стул, не в силах вымолвить слова. Девушка развернулась и, подхватив свой лёгкий чемоданчик, быстро вышла из номера.

– Аня! Аннушка моя! Подожди, любимая…

Но Анна его уже не слышала: в её жизни Юрки Пыркина больше не существовало.

– Где-то через месяц к нам приехала его мать, – рассказывала Егору тётя Аня. – Хорошая, добрая женщина. Мне, если честно, её до сих пор жаль. Она долго разговаривала – и со мной, и с моей мамой. Случись это сегодня, я постаралась бы восстановить порванные отношения уже ради этой несчастной женщины. Но тогда… молодая была, много на себя взяла. Молодо-зелено, как говорится. Тётя Дуся – ну, мать Пыркина, – проговорила с мамой до утра; потом, уже на следующий день, они обе (она и мама) просили меня одуматься и простить парня. Я, конечно, ни в какую: видеть, говорю, его не желаю! Лучше, кричу, в старых девках останусь, чем за него замуж! После таких слов его мать тут же и уехала…

– С тех пор что-нибудь о нём слышали? – поинтересовался Егор.

– Никогда, – покачала головой тётушка. – Да и не хотелось, знаешь ли, старое ворошить. Замуж, правда, поздно вышла – уж когда за тридцать было. Всё боялась вновь опростоволоситься. Искала свой «идеал». Теперь-то понимаю, что такого вообще не бывает.

– Пожалуй, вы правы…

– Ну, а насчёт твоей Наташи, я так скажу: хочешь не хочешь, тебе придётся её забыть. И, если ещё любишь, не лезь в её жизнь. Только дров наломаешь, себе и девушке судьбу испортишь. Она сделала свой выбор, а уж как там всё сложится, покажет время. Тебе сейчас следует взять себя в руки, поостыть, так сказать, и всё, вот увидишь, уладится.

– Думаете?

– Уверяю, – спокойно ответила тётя Аня. – Дай срок, Егор, непременно уладится…

Всё же не зря он забежал к тётушке. Той каким-то шестым чувством удалось найти секретный ключик к сердцу племянника – тот самый, который так долго искал в себе сам Егор.

Всё правильно, размышлял парень, если он Наташу ещё любит, значит, должен уйти в сторону и не мешать её женскому счастью. К прошлому возврата нет, а что будет дальше, никому неведомо. Придётся, видать, строить новую жизнь, вздохнул Егор. Жизнь без Наташи…

* * *

Однажды он встретил своего хорошего знакомого, с которым учился в одной школе. Антоха Бобров, как и Озерков, когда-то закончил лесотехнический техникум, правда, года на три раньше Егора. После техникума и срочной Антоха какое-то время служил по контракту в частях МВД и даже умудрился заслужить престижный краповый берет. Потом уволился, поступил заочно на юрфак и пошёл служить в милицию, куда-то в оперчасть. Взяли, рассказывал Антоха, исключительно потому, что хорошо владеет приёмам рукопашного боя; да и… фактура, смеялся он, как у «маленького мамонта». Мне такие мамонты, сказал, увидав его, милицейский начальник, позарез нужны!

– Привет, – первым поздоровался Мамонт.

– Салют, – кивнул Егор. – Как говорится, и вам не кашлять.

– Что-то ты хмурый… – двинул «мамонтёнок» товарища по плечу. – Не поверю, что вчера весь вечер пил. Ты ведь, знаю, не пьёшь.

– Всё-то ты знаешь, Антоха… А уж когда форму надел, к тебе вообще не подойди…

– Ну, насчёт формы мы с тобой ещё поговорим, а вот то, что ты стал якшаться со всякой шушерой, мне доподлинно известно. Куда там тебя Сергуня-то вовлёк, а? Ты же боевой гвардии старший сержант воздушно-десантных войск, а позволил себя вовлечь в компанию каких-то рэкетиров. Удивишься, но тебя уже взяли на заметку и наши, и, заметь, бандиты.

– Не понимаю, какие бандиты?

– Ты как с луны свалился, – теперь уже удивился Мамонт. – Весь город живёт бандитскими разборками, а он – «какие бандиты»? В общем, так. Если ещё раз поступит информация, что тусуешься с рэкетирами, пеняй на себя: вызовем официально, тогда разговор будет иной!

– Испугал…

– А ты посмейся-посмейся… Теперь о форме. Ты куда устроился работать-то? Знаю, подвизаешься где-то в спортзале…

– Со спортзалом пришлось расстаться…

– Эт почему? Ты же рукопашник…

– Не поверишь, и зарплата приличная, и коллектив классный, а вот ушёл. Правы были ребята, слишком уж «специфической» оказалась там клиентура. Я им про традиции самбо и дзюдо, про культуру борьбы… Гляжу, лица скучные, смурные такие, тяжёлые. Потом подошёл один, старший, видать, с перебитым носом, и негромко так, но с нажимом: «Ты нам, пацан, не мути про традиции-то. У нас свои традиции… Мы те вдвое заплатим, научи только, чтоб ударять лишь дважды: первый раз – куда надо, а второй – по крышке гроба! Вот ты и покажи те места, чтоб дважды бить не пришлось…». Представляешь, убийцы, а не ученики…

– У нас бы с твоим-то боевым опытом – ты же снайпер! – очень даже сгодился. Подумай, и приходи к нам…

– Не-а, не приду…

– Смотри сам. У нас, кстати, сейчас неплохие льготы.

– Да знаю я, что у вас льготы; и тебя знаю как хорошего и честного парня. А вот служба ваша не по мне, понимаешь?

– Не понимаю…

– Какая-то, уж извини, с душком, что ли, – серьёзно ответил Егор. – Сказал бы больше, но, боюсь, обидишься. Хотя, повторюсь, бывают и у вас неплохие ребята – например, ты, Антоха. В общем, работать у вас я никогда не буду, а вот пожать тебе руку – всегда пожалста…

– Смотри, Озерков, твоё дело, – покачал головой милиционер. – Не оступись только…

– Да, чуть не забыл, – стукнул себя по лбу Егор. – Слышал, Рысья Падь осталась без егеря. Не помог бы мне устроиться туда. Во-первых, как-никак – родные места; а во-вторых, у меня же лесотехнический техникум за плечами…

– А чё, это мысль, – почесал за ухом Мамонт. – Не хочешь к нам, давай в егеря. Договорились, чем могу – помогу…

– Лисья шапка с меня! – обрадовался Егор.

– Рано радуешься, дурак! Замолвить слово, чтоб егерем, за кого-то другого никогда бы не взялся. А вот за тебя… За тебя, пожалуй, можно. Ты опытный, обстрелянный – тот самый «стреляный воробей», словно специально созданный для такого дела.

– Вот-вот, – поддакнул «стреляный воробей».

– Ну что ж, тогда по рукам, – протянул ладонь Мамонт. – Просто ты ещё многого не знаешь, дружище, вот и радуешься. Там, в лесу, ещё почище, чем в городе…

– Не понял… – удивился Егор.

– Война, Озерков, война…

* * *

История, на которую Егору намекал Антоха-Мамонт, несмотря на её сугубо криминальную составляющую, к его удивлению, оказалась в центре внимания всех заинтересованных лиц. Последними были люди из отделения, где служил Антоха, и конечно же их местные оппоненты – от примитивных гопников до уважаемых в определённых кругах людей. Суть дела сводилась к одному: в городе появился работающий снайпер!

На первый взгляд ничего особенного – подумаешь, снайпер. Да если рассуждать шире, каждый охотник – это самый что ни на есть «ворошиловский стрелок». Если не учитывать одного: стрелков много, а настоящий снайпер — товар всегда штучный. В этом-то как раз и состояла проблема. Во-первых, он, этот снайпер, был из числа так называемых универсалов; а во-вторых, уже успел засветиться в одной из рэкетирских разборок.

А Егор на самом деле засветился. Причиной его дальнейших неприятностей стал всё тот же старый дружок Сергуня. Веяние времени сказалось на том довольно заметно: к удивлению многих, товарищ сумел проявить себя удачливым предпринимателем и смекалистым бизнесменом. Начинал парень со всякой всячины: приторговывал импортной жвачкой, чупа-чупсами, журналами и видеокассетами сомнительного содержания; заключал какие-то сделки; давал деньги под проценты; что-то закладывал-перезакладывал и даже откровенно шельмовал. Бизнес – есть бизнес, разводил руками Сергуня.

Появились деньги, а с ними и кураж. Захотелось новоявленному коммерсанту шагнуть шире, как купцы в старину. Шагнул. И вскоре понял, что у него получилось.

И вот однажды у Сергуни появился собственный магазин на улице Ленина – считай, в самом центре. Небольшой такой магазинчик, который, насколько помнил Егор и сам Сергуня, на этом месте был всегда. И когда новый хозяин поднял необходимые документы, так оно и оказалось: ещё на рубеже веков одним местным купцом здесь был построен магазин-бакалея. Всё это значительно повысило в глазах Сергуни и без того высокий статус своего нового приобретения.

Магазинчик, однако, стоил денег, причём немалых. Занимать пришлось больше половины, под приличные проценты. Выплачивал почти год, буквально выбиваясь из сил. Наконец-то рассчитался и даже новую «газельку» прикупил. Только встал на ноги, начав, что называется, работать на себя, как всё и закрутилось.

Однажды в магазинчик к Сергуне заявились бравые накачанные ребята, одного из которых, к слову, он немного знал по школе. Войдя, посетители повели себя развязно и прямо с порога едва не разбили новую витрину. Бакалейщик ринулся навстречу и, решив показать, кто в доме хозяин, высокомерно произнёс:

– Господа, па-а-пра-шу…

– Ты, буржуй занюханный, проси девчонку, а не нас… – осадил хозяина один из мордоворотов.

– Не понял… – прошелестел, вмиг скинув «буржуйский» лоск, Сергуня. – Вы что-то, господа, желаете купить?

– Сначала хотели, а теперь, завидя тебя, вмиг расхотели, – стал откровенно хамить один из мужиков, буравя продавца тяжёлым взглядом. – Вот увидел тебя, живого буржуя, и после этого всякое желание базарить с тобой, падла, пропало…

– Не понял, – повторил, словно заученное, Сергуня.

– Да ты издеваешься, гад! – рыкнул быкообразный качок в кожаной куртке, после чего Сергуня испуганно попятился. – Буржуй недобитый…

– Не… Да-да, теперь понял, – пробормотал коммерсант, вдруг догадавшись, что его пришли грабить.

В голове у Сергуни всё смешалось, и он никак не мог вспомнить, где же встроена проклятая «тревожная кнопка». Лихорадочно думая, он смотрел на «быков» выпученными от страха глазами.

– Чё уставился, буржуинская рожа? – вновь прикрикнул тот, что был в кожане (старший, смекнул Сергуня), и ринулся на коммерсанта.

Работавшая у Сергуни молоденькая помощница, взвизгнув, юркнула куда-то в подсобку. Бедолаге даже не за кого было спрятаться, он находился на грани обморока. Побледнев, Сергуня стал тихо сползать вдоль дверного косяка.

– Стоять! – заорал «бычок» с тяжёлыми глазами, схватив увядшего бакалейщика за шиворот. – Ты, вообще, платить-то собираешься, буржуй?

– Это ограбление, что ли? – выдавил из себя, находясь в полуобморочном состоянии, Сергуня.

– Нет, он точно над нами издевается, этот чокнутый, – стал терять терпение старший. – Или ты сейчас же платишь, или… или будешь убит при ограблении. А раз платить не собираешься, значит… значит… – кивнул он другому, толстому, что стоял сбоку, – Васёк, займись…

В повисшей тишине вдруг гулко щёлкнул металл. Сергуня, громко икнув, вновь привалился к косяку.

И тут у дверей звякнул колокольчик, известив о вошедшем в магазин очередном посетителе. Вслед за этим в проёме показалась некая молодая дамочка.

– Здравствуйте! Можно к вам?..

– Нельзя! Ревизия… – рявкнул один из бандюг, стоявший позади дружков-мордоворотов (тот, которого старший назвал Васьком), и тут же выпроводил внезапно появившуюся гостью.

«Ну, точно, сейчас они меня начнут убивать… – мелькнуло в голове Сергуни. В его обезумевших глазах появилась влага. – В собственном магазине… Обидно как. Уж не сон ли?..»

– Платить или сдыхать?! – снова на него наехал «бык» в кожане. – Больше спрашивать не буду!..

– Платить! – выпалил коммерсант. – Только разъясните, что к чему…

Похоже, смекнул Сергуня, убивать его пока не собираются – им деньги нужны! Поняв, что лишать жизни (по крайней мере – сегодня) не будут, Сергуня начал понемногу приходить в себя.

– Давно бы так, – осклабился старший. – Слушай и запоминай, буржуйская морда. Ах да, отныне ты для нас – Буржуй, а мы… Мы – твоя «крыша».

– Ка-кая крыша? – не понял Сергуня.

– Не перебивай, Буржуин, когда разговариваешь с Кибой! – вдруг разозлился старший.

– Может, хватит с ним уже возиться, Киба? – подал голос толстый. – Отрезать язык – да и все дела?