С годами Озерки постепенно захирели, как та старица в когда-то стремительном русле. Молодёжь разъехалась по городам и весям, старики поумирали. Последние годы всё держалось на единственном старожиле – Акиме Авдеиче, которому, несмотря на годы (сколько было старику, никто не знал, хотя, поговаривали, помнил ещё колчаковцев), приходилось быть и за лесника, и за егеря, и даже за рыбнадзор. Этот «последний из могиканов» (слова самого Авдеича) до конца держал «озерковскую марку»: хозяйственных мужиков старался привечать в деревню то охотой, то знатной рыбалкой. Понимал, всегда выгоднее, когда «рукастый» в здешних местах осядет. Зато с выпивохами у Авдеича разговор был короткий – «чтоб ноги в деревне не было»; не хватало ещё, кричал старик, чтобы оставшиеся дома спалил. И те уходили, не рискуя нарушать глубокие корни местных традиций.

Не только в деревне, но и во всей округе Авдеич поддерживал должный порядок – ни браконьеров тебе, ни алчных лесных вырубщиков, после которых у тех же соседей остались лишь заболоченные просеки, превратившиеся в непроходимые буреломы. Неподкупный старик зорко следил за всем. Порой рисковал жизнью. Браконьерская пуля безжалостна: сколько просвистело их мимо непокорной седой головы…

Нынешней зимой Рысья Падь осталась без Авдеича. Пошёл через Вятку на противоположный от Кряжа правый берег, где высится холм, прозванный «плешкой», за которым в деревушке Еловка проживает дочь Настюшка с внучатами, да на самой стремнине угодил в полынью.

Вятка на повороте всегда была неспокойной. Всю зиму, будто вздыхая, выворачивает она ледяной покров, нагромождая полутораметровые торосы. Ещё от стариков знал Авдеич, что глубоко на дне бьют в этом месте богатые ключи, которые и заставляют Реку недовольно ворочаться – да так, что треск идёт. А потому на изгибе Вятку старались не переходить – опасно, мало ли. Но до этого две недели стояли трескучие морозы, вот Авдеич и решил скоротать: как-никак – километра три срезал бы.

Не вышло. На самой стремнине под валенком старика гулко треснуло, лёд вокруг покоробился, и забулькало… Но не таков был Авдеич, чтобы в родной Вятке сгинуть. (Где-нибудь в Чёрном море, которого и в глаза-то не видел, быть может, но в своей реке – никогда!) Едва льдиной ударило в горло, вывернул из тёмной бездны локоть и задержался на зыбкой глыбе. С другой руки скинул под водой набухшую гирькой пуховую варежку и лихорадочно принялся рвать-расстёгивать овчинный тулуп, через минуту уже тянувший на полцентнера. Тулуп – полбеды: вниз утягивали превратившиеся в гири кукморские валенки-подшитки. Пока скидывал тулуп, пару-тройку раз успел хлебнуть водицы – студёная, однако.

Так уж природой дадено, что в случае, когда человек ли, зверь неожидано проваливается в пучину, он рефлекторно поворачивается назад. И это правильно, выверено жизнью. Потому что там, позади, откуда пришёл, и должно быть спасение, ведь что по другую сторону полыньи – никому неведомо. А если двигаться навстречу своим следам, рано или поздно выберешься на твердь. Но об этом тонущий не думает, некогда ему о чём-то думать, кроме как о желании выбраться. Попавший в беду действует, и все его движения продиктованы данными природой инстинктам и рефлексам.

Старик Авдеич всё делал правильно. Зацепившись за предательскую льдину, он избавлялся от самого тяжёлого. Ещё миг – и изодранный тулуп скрылся где-то в бездне; а вот с валенками – беда, будто приклеились, окаянные, став смертельно-тяжёлыми. Та-ак, попробовать, какая слабее держится… ага, правая. По правой пятке левым носком… раз-другой. Эге… опять хлебнул. Нет, валенок никак, ни туда, ни сюда. Что ж ты, милай? Ещё разок… вот так, дорогуша, совсем чуть-чуть… уж больно медленно…

Между тем правая рука, которой Авдеич сдирал тулуп, совсем закоченела и начала синеть. Но он этого не замечал: главное – валенок! А тот, казалось, окончательно вмёрз в голень. Шут с ним, попробовать, разве, подтянуться… Куда там! Сантиметров на двадцать – не больше…

А вот этого, пожалуй, делать не следовало. Льдина под рукой, хряснув, резко обломилась, и Авдеич с головой ушёл в темноту…

* * *

…Кошка грациозно обходила свою вотчину – густой бурелом в урочище Рысья Падь. Сахарный снег искрами играл в прищуренных жёлтых глазах самца рыси и ласково тёрся о мягкий живот. Где-то неподалёку, в километре-двух охотилась Она, его подруга, с которой когда-то обживали эти места.

Рыси обычно живут обособленно. Кончились февральские брачные игрища – и поминай как звали: самцы в одну сторону, самки – в другую. Личная свобода дороже всего. Хотя, конечно, бывают исключения, а порой даже встречаются сильные пары.

Его мать застрелили охотники, когда малыш едва научился добывать своего первого беляка. Дальше Он охотился, надеясь лишь на собственные мышцы, клыки и когти. Друзей же у Него не было вовсе – свободолюбивая натура самца не выносила постороннего присутствия рядом чьего-то дыхания. Да и с подружками старался долго не общаться – не выносил сюсюканий.

Но не так давно всё изменилось. Безлюдную деревню Он приметил ещё поздней осенью, когда затяжные холодные дожди вынудили неутомимого бродягу спрятаться в притулившейся у опушки старой, полуразвалившейся баньке. К удивлению рыси, здесь было хорошо – сухо и не ветрено. А ещё ноздри приятно щекотал запах мышей, которые до появления здесь кошки чувствовали себя, как купцы на ярмарке. Хотя мыши были здесь не одиноки. Кто только не шастал в здешних развалинах! То лиса забредёт, хитро петляя цепочкой следов; то волчья стая нагрянет (тогда берегись!), заглянув в каждую щель и нору. О зайцах и живности помельче и говорить не приходится. Бывало, вваливался и косолапый, которого больше интересовали старые ульи да запущенные овсяные поля.

Однако для отчаянной рыси, казалось, не существовало авторитетов. Мелкоту кошка разогнала в два счёта, а для остальных «хозяев тайги» хватало того, что куда бы ни сунулись, везде натыкались на отвратительные рысьи метки. Вроде мелочь, но из разряда таких, с которыми не хотелось бы иметь дело – высок риск не только остаться без глаза, но и заполучить глубокие раны. Проще уйти, выразив крайнее презрение и равнодушие. Новый жилец быстро отвадил с этих мест и своих кошачьих конкурентов, расправляясь с ними, как с лютыми врагами. Вот так этот самец стал властелином озерковской вотчины, которую с некоторых пор любая животина старалась обходить стороной.

Зато ранней весной туда любили захаживать молодые кошки, манимые древним инстинктом размножения, но хозяин, наигравшись, тех всегда выпроваживал. А если вдруг какая начинала мнить из себя этакой павой с привилегиями, заявляя о своих правах на угодья самца, тут же получала такую взбучку, после которой навсегда забывала о своих захватнических аппетитах.

Никто из нынешних обитателей Рысьей Пади не мог знать, что ещё в давние времена, лет двести назад, в здешних местах бродило столько рысей, что позволило жителям края старое название урочища – Северный Кордон – переименовать в Рысью Падь. Однако в первую Отечественную, в период наполеоновского нашествия, спрос на рысьи шкуры резко возрос – в те годы из них оторачивали офицерскую зимнюю форму, а генералы предпочитали тёплые подклады, – вот и потянулись в губернскую Вятку обозы с рысьими шкурами. Вышло это для края не то чтобы боком, но всё же ощутимо: половина рысьего племени оказалась на генеральских подкладах и оторочках. Рысь – не заяц, и даже не волк; для восполнения довоенной численности ушёл потом чуть ли не век. Да и кошки пошли какие-то беспородные – без прежней стати и грации; а с серебристым оттенком, каких когда-то было немерено, стало вообще не сыскать. Словом, поизвели породу. Под Вятском же о кошках напоминало лишь урочище под названием Рысья Падь. Самих же рысей жители края встречали не чаще одной-две в год, да и то случайно – либо в овин забредёт, либо в зимнюю стужу облюбует какую-нибудь заброшенную развалину. Особенно в голодный год, когда всё живое тянется к человеку.

Своё название местечко стало оправдывать лишь в последние годы, когда староверческую деревню Озерки покинули все местные. И в немалой степени такое дело было связано с появлением в покинутой деревне рысьего молодого самца, своим авторитетом заставившего тянуться к местечку весь кошачий род.

И вот с надменным хозяином что-то случилось. Всегда гордый своим независимым одиночеством, однажды Он сдался. Хотя на первый взгляд всё было как всегда. Однажды ночью в Озерки заскочила молодая самка и, попетляв-покуролесив, набрела на старожила. Тот для порядка непрошенную гостью погонял по загонам, а потом дал понять, что не прочь и познакомиться. Теперь уже куролесили вместе, гоняя за околицей зайцев. И так недели три, покуда медовый месяц не пошёл на спад. Однажды наступил момент сказать, что пора и честь знать. И Он это сделал. Подружка вроде как собралась, почти ушла, успокоив чуткое реноме нервного друга. А под утро – неожиданность: перед глазами вновь кошачья мордашка, мурлыкавшая извечную песнь любви.

И вот тут-то с ним произошло нечто странное. Вскинувшись, как обычно, в охотничью угрожающую стойку, самец уверенно и грозно подошёл к нахалке, замахнулся было сильной лапой и… оторопел. Ласково замурлыкав, кошка лизнула его в раздутые ноздри и принялась игриво кататься прямо у лап. Негодница! Ему ничего не оставалось, как положить ей на шею лапу и, лизнув премилую кисточку, чуть ли не с позором отойти прочь. Его впервые победили без когтей и клыков: хозяин округи пал жертвой любовных чар. В общем, стыдоба и только.

Только с какого-то момента без вида её игривых петляющих следов самцу становилось не по себе. В такие минуты Он бывал угрюм, ещё более нервозен, и часто, забегая в Озерки, с волнением смотрел вдаль, на деревенскую околицу – туда, где у оврага проказница любила бродить в густом валежнике.

В сравнении с остальными кошками, которых Он познал немало и которые теперь казались ему глупыми как тетёрки, эта пришлась самцу явно по сердцу, завоевав расположение старого забияки ласковым обхождением, весёлым нравом и грациозной осанкой. А уж кисточки! Перед такой никто бы не устоял, порой оправдывал себя в душе самец, продолжая молча неистовствовать от своего легкомыслия. Иногда, правда, срывался, давая волю праведному гневу. Когда во время охоты на раззяву-глухаря подружка, не вовремя выбежав из укрытия, спугнула всю глухариную стаю, тяжёлая оплеуха привела-таки в чувство разгорячённую охотничьим азартом кошку. Возмутившись, та было вскинулась, впервые обнажив на обидчика мощные клыки, но удар сбоку второй лапой, наконец образумил нахалку. И всё же Он прикипел к ней как последний котёнок. Любимые бранятся – только тешатся…

* * *

Рысь уже обошла всю округу, когда, дойдя до Кряжа, принялась обходить участок меж заиндевелых молодых сосен вдоль левого берега Вятки. И у очередного изворота встала как вкопанная. Далеко-далеко, на середине речного изгиба, острый зрачок выхватил некое мельтешение. И как бы ни всматривалась кошка в непонятное видение, она никак не могла уяснить – что это?

Не отрывая хищного взгляда от Реки, рысь инстинктивно двинулась в направлении предполагаемой добычи. Спуск, изгиб, продирание сквозь заросли, вновь спуск и вновь заросли… Внезапно пахнуло опасностью: открытая вода. Кошки боятся воды, они её игнорируют и ненавидят; много воды – это смерть. И лишь любопытство или сильный голод могут заставить пойти на заведомый риск. Обошла промоину, оставив тёмное пятно позади. Впереди показались торосы. Глаз животного инстинктивно нашёл самый высокий – прыг, и вершина одолена. Морда помимо воли и направления туловища повёрнута только туда – к центру реки, где копошилось что-то живое. Ни-ко-го…

Зверь занервничал. Стоило рисковать попусту? В доли секунды молниеносный импульс передался мышцам тела. Кошку словно подкинуло; она прыгнула вниз и, пробежав несколько метров, вновь взгромоздилась на высокий торос. Пусто. Оглянулась кругом – никого.

В последний раз Его так обманывала наглая куница, вознамерившаяся было безнаказанно пошарить в одном из деревенских заброшенных лабазов. Хлопот тогда с этой животиной хватило; одно отрадно, что никто из сородичей не видел – засмеяли бы. Куница умудрилась нырнуть в снег и, невидимая сверху, прокралась за угол сарая, где вновь скакнула под стреху. А хищник, ждавший добычу у свежевырытой норки, безнадёжно надеялся на удачу. А потом в замешательстве обнаружил хитровку на крыше. Но это не прошло для куницы безнаказанно. Опытный охотник, Он перехитрил свою жертву, принявшись кружить вокруг сарая и не давая той вырваться из западни. Тогда загнанная на крышу зверюшка затаилась. Затаила дыхание и рысь, спрятавшись за угол; и как только куница бросилась в снег, хищник мгновенно перехватил добычу в воздухе. Клац! Дуэль окончена. Даже не дуэль, а нечто похожее на финал извечной игры в кошки-мышки.

Итак, среди торосов оказалась лишь пустынная, опасная полынья и какие-то доски, которые сейчас следовало обнюхать. И вдруг…

И вдруг всё изменилось. Внезапно раздался громкий всплеск, и из воды, тяжело пыхтя, кто-то вынырнул. Подавшись ближе, кошка, грозно заурчав, стала наблюдать, спрятавшись за очередной торос. «Двуногий!» – пронеслось в голове животного при виде человеческой головы. Сразу захотелось убежать куда подальше – с Двуногим лучше не связываться. От досады в голодном желудке аж забулькало: плакал сытный ужин. Хотя… ещё неизвестно, как всё обернётся.

Человек в рысьей Книге выживания давно числится в разряде категоричного табу. Как Косолапый, Серый или, скажем, Сохатый. Впрочем, как и луна. Во-первых, она (луна) ничем не пахнет; а во-вторых, её нельзя ни откусить, ни испугать. А потому, несмотря на довольно аппетитный вид, для еды никак не годится. Не годится и Двуногий. Этот имеет собственный запах, и при желании может быть съеден, но только от безысходности; может быть просто убит – но лишь при угрозе жизни, опять же от безысходности. Коварен Двуногий, опасен и кровожаден – именно это когда-то внушила ему мать. А уж та их знала! Дважды опытная рысь попадала в безжалостный капкан и дважды уходила. Третья встреча с Двуногим закончилась брызгами огня из Огненной Палки, от которых мать истекла кровью. Об этом ему никто не рассказывал, зато хорошо поведало место трагедии у Сосновой Балки, где старая рысь когда-то обожала охотиться.

С тех пор Он ненавидел Двуногих. Ненавидел и сторонился. Но знал, в минуту опасности его никто не удержит, чтобы расправиться с могучим противником. В ту минуту, когда рысь повстречала беспомощного Двуногого, мозг хищника ещё не принял какого-то определённого решения. Первое, что хотелось, подчиниться инстинкту и, подскочив к проруби, перегрызть жертве горло, утолив голод горячей струёй. Но кошка не тронулась с места: всем своим существом она противилась тому первому порыву. Отпугивала и вода, ну и… Двуногий. Даже в таком жалком состоянии Двуногий – угроза!

Как будто кто-то невидимый удерживал хищника от решающего прыжка…

* * *

Авдеича от верной гибели спасла случайность. Старик не любил случайности, слишком дорого приходилось за них платить. А потому старался жить степенно и по правилам, подчиняясь людским и нравственным законам, коррективы в которые могли внести разве что суровые законы Леса.

Старожила спас… его собственный шарф. Пока он, борясь с тяжеленным тулупом, барахтался в проруби, выбившийся длинный конец пухового шарфа угодил на край излома, где его тут же прихватил крепкий тридцатиградусный мороз. Когда старик ушёл под воду, ему показалось, что всё кончено. По сути, так оно и случилось бы, если б не валенки и шарф. Тяжёлые кукморские гири, повисшие на ногах, потянув резко вниз, не дали течению унести человека далеко под лёд. Авдеича потянуло вниз, ко дну.

Нахлебавшийся воды и оглушённый холодом, он уже почти не сопротивлялся предательской тяжести снизу. И тут почувствовал некое сопротивление. Покинувшее было сознание вновь вернулось к нему. Старик схватился за полутораметровый шарф, связанный когда-то его покойной женой, приостановился и, поднатужившись, на последнем издыхании бросил измученное тело вверх. От резкого движения шарф отцепился, уйдя под воду, но своё дело эта штуковина уже сделала. Преодолевая смертельную силу тяжести, повинуясь извечному инстинкту самосохранения, руки Авдеича лихорадочно искали край проруби. Где-то над головой призывно белело пятно. Если б снесло метра на три, лихорадочно вертелось в голове, всё – хана! И всё-таки его несло. На счастье, значительно меньше: тяжёлые валенки, они спасли старику жизнь!

Кромка льда неожиданно резанула болью, расцарапав левую кисть. Но это продолжалось доли секунды, дальше боли Авдеич не чувствовал. Голова, словно пенопластовый поплавок, выскочила из воды; горло сжали лихорадочные спазмы кашля. Сильно тошнило. Старик выплёвывал и выплёвывал воду, стараясь глубоко вздохнуть. Морозный воздух обжёг горло, застряв где-то в лёгких. Его снова затряс приступ удушливого кашля. Опять пошла вода…

Неожиданно Авдеич почувствовал, что стало легче – и дышать, и… ногам. То ли от резкого кашля, то ли от непомерной тяжести, правый валенок, будто спохватившись, плавно сполз с ноги и исчез в тёмной глубине. Старик инстинктивно задёргал левой ногой, пытаясь избавиться от другой гири. От старания он даже высунул язык, но, скользнув глазами по сторонам, чуть его не прикусил: за одной из ледяных глыб увидел хищную рысью морду. Или привиделось? Нужно выбираться, иначе тут и останешься…

Авдеич вдруг осерчал. И на судьбу-злодейку, вознамерившуюся столь зверским способом расправиться со старым охотником; и на свою халатную самонадеянность, с которой отправился не на лыжах, а пешком через вятскую стремнину. Стоп! Старика словно ударило током: лыжи! Перед тем как пробраться через торосы, он снял охотничьи лыжи и, просунув верёвки сквозь носы, поволок их за собой. Когда он провалился, лыжи должны были остаться на льду. Но где они? Только сейчас он поймал себя на мысли, что его лицо было направлено туда, откуда пришёл. Он почти не обращал внимания, что творилось по сторонам. А ведь где-то должны быть лыжи. Лыжи, лыжи… Теперь только в них Авдеич видел своё спасение…

Старик, щепкой заколыхавшись в полынье, повернулся вправо, помедлил; теперь – влево. В воде он уже находился минут пять-шесть, для него – как шестьдесят, битый час, а то и больше. Авдеич уже почти ничего не чувствовал ниже солнечного сплетения; впрочем, руки – тоже как чужие, поцарапанная левая – в крови. Ну, где эти лыжи-то, не утонули же?

Они валялись буквально в двух шагах, эти его проверенные временем и Лесом старые охотничьи помощники. Однако из проруби добраться до них не было никакой возможности. Вот ведь они, эти спасительные соломинки, только руку протяни! А вот это вряд ли, не дотянуться. Но не умирать же в смертельной ловушке! Ослабевшими руками старик попытался слегка подтянуться… Лёд угрожающе затрещал: о том, чтобы выбраться, не могло быть и речи. Неужели конец? Врёшь – не возьмёшь… Не может такого быть, ведь не в первый раз в полынье, всегда обходилось…