– Ишь ты, нахалёнок какой, – одёрнул руку Егор. – Значит, так, да? Посмотрим, как поведёшь себя, когда проголодаешься…

Голод сказался быстро. К вечеру рысёнок, умяв брошенный ему небольшой кусочек свежей зайчатины, настойчиво замяукал, давая понять, что не прочь подкрепиться ещё.

– Пока хватит, – осадил обжору Егор. – Начнём с малого, иначе живот прихватит…

С первых же дней егерь активно занялся приручением найдёныша. Каждый раз он клал мясо всё дальше и дальше от печки, зато ближе к столу и к себе. Малыш поначалу огрызался. Он раздражённо шипел и даже грозно урчал, но голод, как известно, не тётка: постепенно пришлось принять правила навязанной человеком игры. Вскоре он уж давал себя погладить; но нет-нет да срывался, яростно царапая Егору руки. Но позже понял, что приятнее хозяйского поглаживания может быть разве что кусочек свежей зайчатины. А уж если тот начинал перебирать шерсть где-нибудь за ушами или на животе, рысёнок испытывал такое наслаждение, что начинал громко мурлыкать.

«Добаловал, называется», – ворчал с некоторых пор Егор, видя, как молодая рысь не отходит от него ни на шаг. Раньше, когда тот был совсем малышом, егерь постоянно угощал котёнка кусочками мяса. Теперь же, когда рысь подросла, Егор посчитал такой «прикорм» баловством, однако котёнок продолжал ходить за ним буквально по пятам, выпрашивая лакомство.

Любовь, пусть и звериная, вещь загадочная…

Пальма всё лаяла и лаяла. Егор спустился с чердака, где разбирал старый столярный инвентарь Авдеича, и пошёл на собачий лай. Лайка, увидав Хозяина, загомонила ещё громче.

– Чего расшумелась-то, Пальма? – посмотрел на собаку егерь, недовольный, что его оторвали от дел.

Та, поняв вопрос, повернула голову и стала лаять в сторону заросшей просёлочной дороги. Вдали, переваливаясь на рытвинах, словно сонный жук на проталине, урчал старенький грузовичок.

– Видать, Семёныч кирпич везёт…

Егор не ошибся. Семёныч, лесничий из Гусиных Озёр, привёз кирпич, цемент, доски, гвозди – полный кузов всякой необходимой всячины.

– Как и обещал, Егор, всё доставил в целости и, так сказать, в сохранности, – показал Семёныч на кузов. – Ну и… это… гостью встречай!

– Ага, гостей мне ещё здесь не… – начал было Егор и осекся.

Из кабины автомобиля ловко спрыгнула какая-то женщина, скинула капюшон куртки, сняла платок и… Егор обомлел: перед ним собственной персоной стояла Елена Борисовна.

– Елена Борисовна?! – единственное, что смог пробормотать обескураженный парень. – Какими судьбами?! С приездом…

– Здравствуй, Егор Михайлович! Думала, не доеду – такая грязюка в лесу. Далеко, однако…

– А я предупреждал, – улыбнулся егерь. – Проходите… И ты, Семёныч, – пригласил он гостей в дом. – Подкрепимся с дороги, а потом уж разгрузимся…

– Нет-нет, Михалыч, – заупрямился Семёныч. – Мне ещё одну ходку нужно сделать, в Утиную Заводь. А это, сам знашь, если чаи распивать, то засветло не управиться…

– Ну, смотри…

Егор провёл Елену Борисовну в дом и, быстро ознакомив ту со своим нехитрым хозяйством, вдруг заторопился:

– Вы тут располагайтесь, а я – мигом…

Пока женщина приходила в себя, егерь с лесничим уже вовсю разгружали машину…

Через полчаса Семёныч уехал. Один. А Елена Борисовна… Она осталась.

Когда между двумя полыхает любовь, третий, как правило, лишний.

С сюрпризом вышла настоящая хохма. Едва они в первый вечер сели обедать, как под стулом, на котором расположилась Елена Борисовна, раздалось грозное шипение. Женщина, слегка побледнев, ойкнула и едва не подпрыгнула вместе со стулом.

– Спокойно, – командным тоном приказал ей Егор. – Не шевелитесь…

– Ой, мамочки, змея! – взвизгнула гостья, в глазах которой промелькнул ужас. – Она же укусит… Здесь наверняка нет противоядия…

– Не укусит…

– Почему? – спросила Елена Борисовна шёпотом, боясь взглянуть вниз.

– Потому что… это и есть сюрприз! – чуть торжественно сказал Егор.

Затем хозяин дома подошёл к стулу и, сунув руку куда-то вниз, вытащил оттуда обескураженного рысёнка.

– Ой, кто это?..

– Наш вам сюрприз!

При этих словах животное, слегка зажмурив свои огромные жёлтые глаза, грозно зашипело: пши-и… пши-и…

– Просто прелесть, – от восторга Елена Борисовна захлопала в ладоши. – У, пшика какой! Если честно, думала инфаркт хватит… А как зовут этого пшику?

– Следует понимать, что с этого момента… Пшика.

– Серьёзно? У него что, не было имени?

– Не было, – кивнул Егор. – Всё вас ждал. Приедете, думал, и как-нибудь назовёте. Вот и назвали…

– А что, Пшика вроде неплохо звучит, а?

– Да просто отлично! Иди сюда, Пшика… Красавица моя…

Котёнок завилял хвостом-обрубком, заиграл кисточками и стал тереться о Егоркину ногу.

– Ты, Пшика, не со мной заигрывай, а со своей новой хозяйкой, – пожурил рысёнка Егор. – Елена Борисовна, он теперь – ваш!

– Не знаю даже, что сказать… – замялась та. – Спасибо, конечно, Егор, но куда мне его девать-то в городе?

– Да никуда. Он – ваш, а жить будет за городом, у меня. Договорились?

– Прекрасно! Пшика, красотуля, кис-кис, иди ко мне… – потянулась женщина к малышу.

А вот этого делать не следовало. Рысьи острые коготки живо впились в мякоть. Елена Борисовна резко вскрикнула и вновь схватилась за сердце…

* * *

…Егор нервничал. Впервые за всю свою короткую жизнь ему вдруг стало страшно обидно. И хотя жаловаться парень не привык, хотелось выговориться.

– Представляешь, Лена, – говорил он, держа за руку идущую рядом с ним по луговине Елену Борисовну, – мне ещё нет и двадцати пяти, а я уже мог сто раз умереть. И лишь после твоего приезда сюда вдруг стало как-то особенно спокойно и хорошо. Странно, я ведь запросто мог и не дожить до этих радостных минут встречи с тобой. Счастье могло обойти стороной, понимаешь? Если честно, даже не хочется банально признаваться тебе в любви, потому что ты и так видишь, что для меня значишь…

– И ты для меня… – тихо прошептала она, обняв Егора за шею и прильнув к его губам. – Милый мой, как я давно тебя ждала…

После этих слов Егор стал нежно целовать её глаза, щёки, волосы… Потом тоже перешёл на шёпот:

– Ты не представляешь, как дорога мне…

Они уже гуляли несколько часов. Солнце ярко светило, норовя ослепить; на луговине отчаянно гудели шмели, резвились стрекозы. И очень хотелось, чтобы сказка не заканчивалась…

– Совсем недавно я поймал себя на мысли, Лена, что в жизни слишком много несправедливости, а потому… потому как-то обидно, – вновь заговорил Егор.

– Обидно? За что? – удивилась она.

– За нас. Столько времени прошло… без счастья. Воевал, умирал, выкарабкивался… Да и ты – училась-училась, а теперь дни и ночи в операционной. Вот и вся жизнь А счастье-то едва не пробежало мимо. Ведь могло и проскочить, понимаешь?.. А если бы мы не встретились? Обидно…

– Дурачок ты мой! – нежно погладила Лена Егора по голове. – Не проскочило бы. Мы всё равно нашли бы друг друга, обязательно нашли. Наше счастье тем и дорого, что оно вымученное. Понимаешь, вы-му-чен-ное-е. А такое счастье бывает самым сладким…

В эти тёплые летние дни они часто гуляли в окрестностях Озерков, обходя чуть ли не всю Рысью Падь. Гудение пчёл, дружный птичий гомон и ласковое солнце навевали сонную негу, вызывая душевное умиротворение.

Однажды Егор привёл любимую к вятскому крутому Кряжу.

– Какая красотища! – не удержалась Лена. – К своему стыду, я здесь никогда не бывала, хотя, насколько знаю, моя бабушка как раз из Озерков.

– Вот те на́! – изумился Егор. – Этак покопаться, так мы с тобой какие-нибудь дальние родственники… Ну вот, слушай теперь её…

– Кого?

– Ну… тишину. Где ещё такое услышишь?

И, раскинувшись на пахучей траве, они долго лежали, наслаждаясь несравненной тишиной.

Неожиданно зарычала Пальма и, встрепенувшись, помчалась в сторону леса.

– Пальма, назад! – крикнул Егор.

– Куда это она?

– Почувствовала журавлей. Не так давно одна журавлиная пара поблизости устроила гнездо. Пойдём, посмотрим…

– Не испугаем?

– А мы осторожно, тихохонько…

Лайка вернулась и молча повела их к спрятанному где-то в зарослях гнезду.

Добраться до птиц было сложно. Осторожные и пугливые, журавли соорудили гнездо на середине болотины, заросшей камышом и осокой. Но умная Пальма умудрилась провести их посуху чуть ли не к самим птицам.

– Смотри, – шепнул Егор, раздвигая траву. – Фу! – топнул он в сторону зарычавшей было собаки.

В последний раз, когда Егор был здесь, семейная пара заботливо высиживала яйца. Сейчас ситуация изменилась: у птиц появилось потомство. Два уже повзрослевших птенца, на одном из которых местами сохранился детский пушок, тёрлись о длинные ноги своей матери. Отец ходил неподалёку, периодически что-то подбрасывая в гнездо. При виде его малыши начинали громко попискивать, но мать чётко поддерживала порядок, успевая вовремя разделить лакомство поровну.

– Идиллия… – не удержалась Лена. – В первый раз такое вижу…

– Раньше у нас журавушек-то вообще не было, редкая для этих краёв птица, – шёпотом рассказывал Егор, выводя подругу из болота. – Но благодаря Авдеичу постепенно начинают заселяться. Красивая птица, благородная. Говорят, журавли очень верны друг другу; я слышал, овдовевшая птица может умереть от тоски…

– Почти как люди, правда?

– Только честнее. Сердечнее, что ли…

Пальма бойко изучала близлежащие кусты и, торопясь заглянуть под каждый, выгоняла оттуда пернатые стайки. Однако приходилось постоянно возвращаться. Эти двое, нервничала лайка, идут слишком медленно; а то и вовсе встанут посреди тропы – и ни туда ни сюда! Так молча стоят и стоят… С места не сдвинешь!

* * *

Приближалась осень, а с нею заканчивался и охотничий «тихий час». За лето Егор обжился в Рысьей Пади и даже поставил в деревне сруб нового дома на месте дедовского. Неудобно как-то постоянно проживать в доме Авдеича: чужое есть чужое.

Скучно стало, тоскливо. Короткий отпуск у Елены Борисовны закончился, и она уехала. Остались лайка и Пшика. Но даже если б он, этот отпуск, был длинным, всё равно пролетел бы как один день. Слишком хорошо этим летом им было вдвоём. И теперь Егор сделает всё, чтоб никогда не потерять эти глаза-василёчки.

Предыдущий сезон охоты отстреляли спокойно, планово, без всяких неожиданностей. Лес под присмотром, зверя и птицы достаточно, пусть гуляют-летают. Одно заботит – браконьеры. Та самая «ложка дёгтя в бочке мёда». То в одном месте обнаружит капкан, то в другом. И хотя этих негодяев не так уж много, зато вреда от них – как от татарской Орды! Рысь почти повывелась; кабаны, ища спасения, забрались в самые кущи Ореховской Запруди; лось мигрирует из одного леса в другой. На днях слышал волчий вой; кинулся к старому логову – разорён!

Правда, он уже, что называется, взял след. Во-первых, преступник (по крайней мере – один из них), возможно, даже не догадывается, что сапоги у него особенные; вернее, не сапоги даже, а их подошвы, имевшие характерный узор. Импортные сапожки-то, ненашенские, сразу смекнул наблюдательный Егор. А потому, понял он, человек, который балует в здешних лесах, пришлый.

Был ещё один вещдок – пуговица. Тоже чужая, с двойным кружком посередине и надписью по кругу: «Made in USA». Именно её Егор обнаружил у капкана в Сосновой Балке, где забили рысь.

Потом сапожки «погуляли» в Утиной Заводи и в Хвойном Увале, «пробежались» по Кряжу и даже «покрутились» вокруг Рысьей Пади. У волчьего логова тоже отметились. Хищник, однако, почище волка… Гиена какая-то чужеземная. Ничего, и на старуху бывает проруха, рано или поздно попадётся…

В этот раз Егор бодро петлял в Ореховской Запруди – тихом лесу, где, знал точно, обитала семья сохатого и волчий выводок. Они, конечно, мигрируют, уходя на десятки километров, но возвращаются. Сюда же порыться под дубами иногда приходят и кабаны. Хороший лес – живой, настоянный.

Впереди зарычала собака. Егор ускорил шаг, за ним засеменила Пшика. В последнее время он постепенно стал приучать кошку к лесу. Молода ещё, всего боится, шарахается. Но, бывает, увлечётся, погонится за какой-нибудь пичугой, потом её не дозовёшься. И всё же – молодец, на днях поймала первого косого. На просеке, правда, где всё открыто, но взяла же, взяла!

Пальма стояла над свежей горкой кабаньего помёта.

– Молодец, Пальма, – похвалил он лайку, потрепав по загривку. – Ищи дальше, ищи…

Ну что ж, сюда вновь вернулись кабаны, скорее – сеголетки, нынешнего замеса.

Километра через три – опять лай. На этот раз Пальма взяла свежий след сохатого. Тоже неплохо. Хотя им, лосям, уже и бежать-то особо некуда, кроме как оставаться в здешних лесах. А туда дальше – всё повырублено. Да уж, лес рубят – щепки летят…

– Пальма, идём к ручью, – сказал Егор. – Наведаемся на Афанасьеву Гряду…

И вдруг егерь резко вздрогнул. Пшика, зашипев от страха, вскочила ему на плечи. Где-то далеко справа гулко забухали выстрелы – один, второй, третий… Бьют около Фокиной Горки, понял Егор, за просекой. Ба-бах! Ба-бах! – неслось справа, отзываясь по всему лесу многократным эхом.

Вскинув карабин и подхватив Пшику, Егор бросился в сторону выстрелов. Свистнул Пальме, но та уже поняла, что от неё требуется, и умчалась куда-то вперёд.

Ба-бах! Ба-бах! Ба-бах!!! Казалось, лес очутился во власти разбушевавшейся стихии – с громом и молниями. Однако было понятно, что на Лес накатилась настоящая беда. И для его обитателей это не было преувеличением…

* * *

…Уже который день Сохатого мучили нехорошие предчувствия. Он плохо спал и, заботливо обходя границы очередной ночёвки, тщательно принюхивался. Теперь лось отгонял даже любопытно-назойливых лисиц. И хотя всё было спокойно, ему всё равно что-то не давало покоя.

Поначалу, дабы избавиться от навязчивого предчувствия, он попытался увести подругу и Малыша куда-нибудь подальше – туда, где и лес пореже, и травы посуше. Но не сделал этого. Пройдя какое-то расстояние, ещё издалека Сохатый заметил, что того леса, куда шёл, больше нет, его вырубили Двуногие. И он даже успокоился, ведь теперь не придётся метаться, а в этом лесу, который облюбовал, значительно лучше. Разве что… предчувствия, не дававшие ему жить и спать спокойно.

К предчувствиям этот битый жизнью лось относился серьёзно. Они его не раз выручали. И когда ушёл от волчьей стаи, выбежав на ровную дорогу; и когда вброд переводил Семью перед самым наводнением; и даже в тот раз, когда ловко ушёл от пули Двуногого… Слишком часто выручало Сохатого это его врождённое шестое чувство.

Когда лось услышал громкий хруст под тяжёлыми ногами первого Двуногого, идущего прямо на них, он даже не вздрогнул, просто понял: началось. Началось то самое, чего больше всего боялся с самого рождения – погони! Сохатый тут же поднял своих и, раздув ноздри, впился ими в ставший вдруг горячим воздух. Так и есть, Двуногие охватывают их дугой. Они не оставляют путей отхода, кроме единственного – идти по прямой. Плохой знак. Ну что ж, по прямой так по прямой…

Только не на того напали! Там, перед дальней просекой, есть ручей. Двуногие боятся воды, а ручей широкий, и он с Семьёй спокойно перейдёт его вброд; даже Малышу вода будет по живот. Малыш уже ходил по воде, он смелый, в отца, и когда вырастет, у него будут такие же ветвистые рога. Мысль о сыне придала Сохатому силы. Оглянулся, промычал: «За мной!» – и смело двинулся, ломая жидкие кусты.

В спешке передней ногой угодил в глубокую яму, заросшую бурьяном, споткнулся, упал на колено, быстро вскочил. В колене что-то хрустнуло, ударив нестерпимой болью. Без спешки, без спешки, корил себя за допущенную оплошность опытный лось и, хромая, уводил своих подальше от Двуногих – туда, к дальней просеке.

Неожиданно сбоку задрожала земля. Сохатый остановился, развернулся вправо, наклонился, приняв боевую стойку, выставил рога, приготовился… Фу, свои… Рядом пронеслось стадо кабанов. Весь покрытый чёрной как смоль щетиной, вожак уводил свиней-сеголеток подальше от опасности.

У Секача был свой план спасения. Он не так глуп, как его сосед, этот старый Сохатый, что хромает сейчас мимо него. Не время хромать, сосед, ох не время! Секач отведёт сеголеток к ручью, а потом… Нет, он не будет его пересекать (какая глупость переплывать холодный ручей, если Двуногий тоже умеет плавать!); просто уведёт стадо в сторону – туда, где далеко против течения есть заросший камышом переход. И об этом переходе знает только он, мудрый Секач. Не робей, молодёжь, держись меня! Вперёд!

Стадо промчалось, едва не сбив Малыша с матерью. Да, серьёзные, видать, дела, если даже Секач так струхнул, подумал на ходу Сохатый. А уж тот-то не из трусливых. В Лесу каждый бурундук знает, что Секачу сойтись с Двуногим один на один – пара пустяков. Только у того – Огненная Палка, а потому-то… где те смельчаки, что живыми вернулись с таких поединков?

В густом ельнике мелькнули две тени: Серые. И эти уходят, забеспокоился Сохатый. Для него эти двое сейчас не опасны; если бы стая – да; а двое – и сами не подойдут. Главное теперь всем уйти от стада Двуногих! Сохатый оглянулся на своих, не отстают; подруга держится молодцом, помогая Малышу плечом. Ничего, ничего… Скоро она, эта просека…

Благополучно проскочили ручей. Малыш показал себя достойно – прошёл будто по зарослям майского папоротника. Кабаньи следы уводили куда-то вверх, уходя вправо вдоль ручья. Сейчас взгорок, густая чащоба, распадок и… Сохатый остановился, прислушался, тяжело втянул ноздрями воздух. Позади всё спокойно – пока спокойно, ведь Двуногие где-то там и продолжают преследовать… Они всегда чрезвычайно настойчивы, эти непрошенные гости…

А что впереди? Что впереди?.. Запахи для Сохатого всегда были некой азбучной истиной. Он безошибочно обнаруживал врага задолго до того, как тот появлялся в поле зрения. Но сегодня то ли от спешки, то ли от сильного волнения, лось никак не мог сосредоточиться. Вот пахнет взмыленным Секачом; вот – всем кабаньим выводком; от ручья резко пахнуло трудягой-бобром; чуть в стороне – лисой и мышами… И вдруг… Нет, показалось… Двуногий! И даже два. Стремительным прыжком резко устремился назад, к руслу. Сейчас обратно вброд, затем немного вверх по течению – и в ельник. Уф, пронесло…

Передохнуть… Сохатый вновь зашевелил ноздрями… Теперь ошибаться никак нельзя.

Скоро, скоро та спасительная просека. Её перейти – а там… Там – жизнь, там – спасение!