Начался утренний врачебный обход. Заведующий подходил к каждой кровати, о чём-то спрашивал пациентов, осматривал их, потом давал рекомендации и кое-какие распоряжения «свите». Егор не вслушивался в непонятный «птичий» язык Виктора Михайловича, да и не смотрел ни на кого. Взгляд парня был обращён исключительно на молодую докторшу, на её «васильки», которые без марлевой повязки на лице, казалось, ещё больше расцвели. Ему никогда прежде не приходилось видеть такого открытого, лучезарного лица, которое, несмотря на всю его серьёзность, было прекрасно. Одно смущало: за все десять минут, пока группа находилась в палате, эти васильковые звёздочки ни разу не скользнули в его сторону.

Егору вдруг даже стало обидно за себя. Он-то думал, что почти герой. С рысью сразился, вышел победителем, весь, понимаешь, израненный, а на него ноль женского внимания. И если равнодушие Виктора Михайловича он ещё мог понять, то аналогичное поведение Елены Борисовны просто-таки возмущало. Хотя бы разочек взглянула на израненного героя! Нет, ей не до него, всё что-то пишет, пишет; вставит два слова и снова уткнётся в свою тетрадочку. Егор нахмурился и тупо стал пересчитывать прозрачные капельки в поставленной незадолго до этого капельнице. А потом и вовсе задремал…

– В отношении пациента Озеркова, как я уже докладывала, проводится весь комплекс необходимых лечебно-диагностических мероприятий, – услышал сквозь сон Егор голос Елены Борисовны. – Состояние его на сегодня средней тяжести, ближе к удовлетворительному, однако сказывается большая потеря крови – более двух литров. Да, и сопутствующая патология: парень год назад перенёс тяжёлое ранение перикарда… Внимательно отслеживаем состояние сердечного ритма и всей сердечно-сосудистой системы. Во второй половине дня пациент будет осмотрен заведующим терапевтическим отделением…

– Согласен, – мотнул головой Виктор Михайлович. – Взять пациента под особый контроль. О его состоянии докладывать мне ежедневно. Как лицо-то, красавец? – наклонился он над Егором. – Лихо по тебе кошка-то прошлась, а? А шрамы – они ведь только украшают настоящего мужчину, не правда ли?

– Да лучше бы как-то без них, – промямлил Егор.

– Не женат ещё? – поинтересовался заведующий.

– Не-а, не на ком…

– Ты это, парень, брось. Было бы желание. Так что… до свадьбы заживёт, – улыбнулся Виктор Михайлович.

– Спасибо, вдохновили…

Потом Егор взглянул на Елену Борисовну и… И успокоился. Васильковые молнии пронзили всё его тело. Он закрыл глаза. Было стыдно, что всё его мужество, оставшись один на один с этими глазами, вдруг ушло куда-то в пятки. Не выдержав и секунды, Егор просто трусливо зажмурился.

– Через полчаса Озеркова – в перевязочную, – вновь услышал он голос врача.

Лёжа с закрытыми глазами, Егор блаженствовал. Ну вот, всего каких-то полчаса (каких-то тридцать минут!) – и он снова увидит глаза цвета васильков. Сердце, гулко тукая, отдавалось в ушах…

Эту неделю он жил почти в забытьи. Утро начиналось с радостной мысли, что сегодня вновь увидит ЕЁ. Посмотрит в глаза, услышит голос, понаблюдает за точными, красивыми движениями рук… У него уже когда-то нечто подобное было. Правда, давно. Да и не так сильно билось в груди. Сейчас Егор стал немного другим, а потому был уверен: на этот раз своё счастье он ни за что не упустит.

Поборов свою природную скромность, пациент Озерков даже стал разговорчивее при общении с обаятельной женщиной-врачом. Ещё один день, ещё одна встреча, и вновь… любимые глаза. Теперь Егор уже не сомневался: эти васильки стали любимыми. Как это здорово – снова любить…

* * *

…В начале февраля, едва закружили сильные метели, в груди молодой кошки вдруг вспыхнула страсть. Она отчего-то занервничала, стала пугливой и ещё более диковатой; совсем пропал аппетит; с лёгкостью догнав беляка, теперь не хватала жадно, торопясь насытиться горячей животной плотью, а начинала играть с этим пахучим комком. А ещё полюбила, катаясь на пушистом снежном покрывале, внезапно застыть, устремив свои жёлтые глазищи куда-то вдаль, навстречу солнцу.

Но что бы Она ни делала – охотилась ли, играла или просто нежилась в снегу, – все её мысли были о Нём, чей красивый силуэт, порой замеченный меж сосен и кустов валежника, вызывал в душе бурю страстных эмоций. В отличие от большинства обитателей здешнего леса, эта кошка не боялась Его; скорее, восхищалась силой, ловкостью и неотразимой походкой – такой грациозной и величественной, что заставляла, как ей казалось, любоваться даже неповоротливую тётушку-Кабаниху.

Все Её чувства во время этих метелей были подчинены одному: чутким носом поймать запах Любимого. И это, опять же, раздражало. Ведь никогда не страдала. Да, иногда заигрывала и даже заставляла понервничать своенравного самца, пробегая гордо мимо, будто не замечая. Но чтобы тосковать и страдать…

Нервную дрожь вызывало и другое: Она слышала Друга. Порой из далёких лесных зарослей неожиданно вырывался зовущий мяукающий крик: «Где ты, Любимая?! Если ищешь меня – я здесь! Здесь!..» Заслышав такое, Она быстро вскакивала и кидалась на призывный зов. И лишь пробежав немного, всё замедляя и замедляя бесшумную поступь, наконец останавливалась. Но дни шли за днями, зов становился всё яростней, а томление и страстное трепетание в груди всё неотступнее.

И однажды Она решилась. Услышав страстный зов, лапы сами понесли на милый запах. Теперь уже не было желания ни вернуться, ни остановиться. Осторожно высматривая очередной отрезок пути, Она всё ближе и ближе приближалась к заветной цели. Случайно наткнувшись на выпорхнувшую из снега куропатку, сбила на лету; быстренько, мимоходом закусила и устремилась дальше. Инстинктивно подчиняясь врождённым рефлексам, рысь двигалась с подветренной стороны, чтобы не быть обнаруженной загодя.

Всё ближе и ближе… Запах Друга заставил напрячься каждой мышце молодого тела. И всё же Он обнаружил её раньше, недаром считался самым опытным в этих краях. А ещё мудрым и искушённым в любви. Самец не подал вида, что знает о крадущейся позади него самке. Он лишь слегка пригнулся, надёжно опершись всеми четырьмя лапами в твёрдый наст. «Дурёха, – подумал. – Как будто не знаю, что сейчас прыгнет…»

Ловкий прыжок с тыла, сопровождаемый мягким ударом, едва не сбил Его с ног. Самец, сколько мог, пытался изобразить удивление неожиданным появлением проказницы, потому что знал: кошки это обожают – удивлять. Пришлось упасть в снег, вроде как беспомощно дёргая лапами, и когда Та уже совсем было расхохоталась-замяучила, бросил на шею тяжёлую, мощную лапу и, несильно схватив передними зубами ухо с кисточкой, уверенно повалил. И замер. Перестала дышать и Она. Лишь два молодых и горячих сердца колотились, пытаясь вырваться из рёберной западни.

Тишина продолжалась недолго. Первой, застыдившись, вскочила Она (второпях в чужой пасти едва не оставила ухо с кисточкой!), а за Ней и Он, ухвативший с притворно-рассерженной миной заднюю лапу подруги. Куда там! Когтистой передней лапой Она тут же прошлась по его наглой физиономии, отбилась и устремилась в засыпанные снегом заросли. Пара кровавых капель, что стекли с его пораненного носа, лишь придали Ему решимости. Встряхнувшись и дико зарычав, Он бросился догонять милую обидчицу…

Их страстное общение затянулось почти на целый месяц, что для лесных кошек несвойственно. Хотя Она готова была покинуть Его уже после двух недель ласковой страсти. Тихо ушла, укрывшись в густой кроне на толстом еловом суку где-то в Сосновой Балке. Но самец беглянку быстро разыскал и задал такую нежную трёпку, что остаться после этого равнодушной смогла бы разве старая, дряхлая кошка…

А потом Он… исчез. Внезапно, без видимых на то причин, на пике их любовных отношений. Она, конечно, могла бы обидеться, но чутким женским сердцем сразу почувствовала что-то неладное. Лес с раннего детства приучает быть готовым к самому худшему. Потому-то кошачья интуиция словно прокричала: беда! Она не стенала, не плакала. Просто было обидно, что недолюбила. Слишком быстро всё закончилось, не успев, казалось, начаться. И этот миг Она будет помнить всегда!

И всё же, раздув как-то чуткие ноздри, кошка поймала тот запах, заставивший вздрогнуть и двинуться в путь. Он лежал на снегу неподвижно, неподалёку от того самого места, где им когда-то было так хорошо. Всюду валялись кровавые снежные комья, указывавшие на признаки недавней смертельной схватки. Отважный, Он бесстрашно дрался с Двуногим и, ранив того, погиб в неравном бою.

Подойдя ближе и поняв, что Ему уже не помочь, Она лишь лизнула стеклянные, когда-то такие страстные глаза, и огласила Лес гневным, плачущим рыком…

* * *

– Ну что, в конце недели выпишем, – озадачила Егора во время очередной перевязки Елена Борисовна. – Лицо твоё до ума доведём, а остальное быстро затянется, молодой ведь…

– А шрам на щеке, наверное, на всю жизнь останется? – поинтересовался он.

– Останется, – подтвердила врач. – Рана оказалась глубокой. Но не волнуйся, мною проведена своего рода косметика. Пожалела твоё лицо, мальчишка ведь совсем, и со шрамом… Не годится.

– Какой же я мальчишка? Подумаешь, немного младше кое-кого…

– Но-но, Озерков, – осадила ершистого пациента Елена Борисовна. – Много разговариваешь, как посмотрю. Я тут, понимаешь, стараюсь для него, волосы рву, а он…

– Какие волосы? – не понял Егор.

– «Какие, какие»… Свои собственные, белокурые, – улыбнулась женщина. – Взяла волос, простерилизовала, а потом вставила в иглу и сшила твою рану на лице. Ясно, друг ситный? Твой шрам никто и не увидит…

– Не понял… А при чём здесь волосы-то?

– Сам подумай, ведь волос намного тоньше шёлка, поэтому и шрам останется едва заметный, вот так.

– А-а, наконец-то дошло…

– Чем вот только расплачиваться будешь, герой, за бесценные женские волосы? – засмеялась Елена Борисовна.

– Насчёт подарка вопрос решённый – рысья шкура! – улыбнулся Егор. – И вообще, приезжайте как-нибудь ко мне в гости, в Рысью Падь. Я там сейчас за лесного хозяина. Красота неописуемая, прозрачный воздух, тишина…

– Так ты хочешь, чтобы и меня рысь или медведь, как моих пациентов, растерзали? Нет уж, спасибочки… А шкуры не нужно: я животных, хотя и боюсь, но люблю.

– Я серьёзно, со мной вас никто не тронет. У нас там такая тишина! В общем, буду ждать…

– Ну, разве что… послушать тишину.

* * *

Сохатый не любил Двуногих. Сколько помнил себя, от них всегда исходила угроза. Даже в дремучих удмуртских лесах – и там достали. Он был ещё не стар, этот Сохатый, с огромными, как крупные вилы, рогами. Разве может быть старым восьмилетний самец? Но невзгоды последних лет не прошли бесследно.

Лось стал подозрителен, излишне осторожен и каким-то дёрганым. Дошло до того, что пару раз едва не сорвался на спутнице – молодой корове, порадовавшей его минувшей весной родившимся сыном. Хороший получился малыш. Под бдительным оком матери он быстро набирал силы и хорошо рос. Но главное, пошёл весь в отца: такой же необузданно-строптивый и в то же время – любознательный и игривый. Совсем как Сохатый в молодости.

Сохатый перебрался в Рысью Падь не от хорошей жизни. За последние три года он потерял уже две семьи. И всё по вине Двуногих с их Огненными Палками. Когда-то о Двуногих он слышал из рассказов матери, поучавшей его сторониться этих страшных чудовищ. Они – не Обитатели, они – Пришлые, втолковывала малышу умная лосиха. А Пришлые всегда опасны. Да и Обитатель Обитателю рознь, знал Сохатый. Он убедился в этом после того, как в морозную зиму его мать зарезала стая Серых, загнав в непролазное болото. И всё же Сохатый в Лесу не сторонился Обитателей, боясь лишь наткнуться на Пришлых, самый опасный из которых – Двуногий.

В Рысьей Пади Сохатому нравилось. Здесь было спокойно, тихо, неопасно. А по весне, как раз тогда, когда родился сын, случилось совсем непонятное – он подружился с Двуногим. Получилось так, что как-то недалеко от одинокого жилища лось набрёл на большие охапки душистого сена. Пришёл туда другой раз – опять сено, душистое-душистое! Привёл туда подругу, бывшую на снося́х. Та, изголодавшись на одной осиновой коре, не могла нарадоваться, с радостью поедая сухую, пропахшую летом траву. А через несколько дней быстро и удачно принесла Малыша.

Сохатый был тёртым калачом, а потому быстро смекнул: Двуногий оставил сено для Него. И когда однажды увидел у кормушки пожилого Двуногого, не испугался. И даже совершил невероятное: не решаясь подойти ближе, он трубно прокричал старику слова благодарности.

– Покричи, покричи… – пробурчал в ответ Авдеич, едва заметно усмехнувшись. – Весна ведь, изголодались, поди…

Так постепенно завязалась негласная дружба Сохатого с Двуногим, который, в отличие от своих собратьев, помогал Обитателям выживать. И зверь в этом не сомневался. Именно поэтому уже не первый раз лосиная семья встречала у кормушки других Обитателей – Секача, Косуль и даже Рыжую. Всех понемногу подкармливал этот Двуногий. Вон, Секач, не стесняясь, явился сюда со всем своим выводком – суетливой Свиньёй и с десятком прожорливых полосатиков. Тяжело таких весной прокормить.

Да, надо бы, конечно, ещё раз привести к кормушке Малыша, пусть поест вдоволь. Молодой ведь, тело силой наливается, постоянно есть хочется. А какой красавец – плоть от плоти Сохатый: изящный изгиб сильного носа; а что за чудные ноздри, дышит – словно песню поёт! Глаза – две Луны, а не очи! Но это уже не его – матери. Та ещё красавица. Ни одна из бывших с ней не сравнится: молчаливая, покладистая, ласковая. Потому и любит.

Одно заботило Сохатого: в последнее время здесь, в Рысьей Пади, стали чаще встречаться сородичи – и одинокие, и семейные. А это опасно. Во-первых, каждый из встречных самцов с вожделением косится на его половинку, что очень даже отвратительно. А во-вторых, новички могут привести за собой Двуногих с Огненными Палками. Верный признак, уже проходили. Именно так он лишился предыдущей семьи. Двуногий всегда опасен, с Огненной Палкой – смертельно опасен! Будь бдителен, Сохатый, внушал он себе, всё чаще и чаще заботливо оглядываясь на тех, кто шёл за ним следом…

Секач терпеть не мог, когда рядом сновал кто-то из Обитателей. А ещё его воротило от одного вида Двуногого. Увидав неподалёку от себя Сохатого, хряк от досады злобно засопел, а потом не выдержал и громко хрюкнул. На всякий случай, не поленился сделать ложный выпад в сторону вислорогого. Но тот, даже не оглянувшись, лишь цокнул острым, как копьё, копытом прямо перед мощным пятаком.

Что ж, придётся вернуться к корыту. Хрюкнул ещё раз, созывая всю свою дружную компанию в кучу, чтоб, того гляди, не растерялись.

От корыта до ужаса пахло Двуногим, зато внутри него оказалась такая вкуснятина! Конечно, не свежие жёлуди под дубом, но всё же… Голодный выдался год, лучше и не вспоминать.

Хрю-у-у… Секач громко вспылил, когда один из полосатиков выхватил из-под самого носа кусочек чего-то до умопомрачения вкусненького…

* * *

Зверья в Рысьей Пади и в окрестных лесах, как отметил новый егерь, действительно хватало. Даже в Хвойном Увале, где, в отличие от Сосновой Балки и Утиной Заводи, ни кабанов, ни лосей отродясь не бывало, сейчас егерь обнаружил свежие следы тех и других. Правда, Хвойный Увал растянулся почти от Кряжа до Балки, а это никак не меньше десяти кэмэ, прикинул он. Тут тебе, помимо сохатых, и лисица, и волк, и даже медведь. Да и рысь теперь не только в Сосновой Балке, но и на Увале, где беляков – как воробьёв на базаре; опять же куропатка; есть парочка глухариных токовищ…

Авдеич, конечно, хорошее наследство оставил. Хозяйство ухоженное, везде кормушки расставлены, кое-где тропы проделаны. Всё по уму. Привольно зверям в лесу, спокойно. Здесь почти как в заповеднике. Когда много ко́рма, зверь хорошо размножается и меньше мигрирует.

И в то же время Егор тревожился. Сказывалась военная выучка, умение быстро оценивать обстановку. Если в лесу много животных, появляются кое-какие вопросы. Что привело зверей в Рысью Падь? Едва ли кормушки старика Авдеича. Кормушки могут разве что поддержать животных в трудное время, а потом они уходят. А если не торопятся уходить? Значит – некуда. Причиной скученности зверя наверняка стала массовая вырубка лесов в соседних регионах и, конечно, неприкрытое браконьерство. Оставшись без леса, а значит, и без дома, зверь оказывается перед человеком с ружьём один на один, совсем беззащитным. И он бежит от убийц туда, где леса и кущи.

Мудрому Авдеичу удавалось в течение нескольких лет обводить вокруг пальца начальников всех уровней, заявляя, что леса́ в его владении, в частности – и урочище Рысья Падь, – находятся в так называемой «отдышке». Лишь лесные работники знают: леса, как и поля, не только используются, но и «отдыхают». Если, скажем, в Болотном урочище три сезона подряд проводилась охота, то потом охотничья забава переносится на Сушинскую Гряду или в тот же в Хвойный Увал; а вот Болотное урочище переходит в разряд «отдыхающего» леса, то есть два-три года находится в «отдышке».

Пресловутая «перестройка», к несчастью животных (и людей!), «перестроила» и Лесные Правила: оказались загубленными сложившиеся десятилетиями законы в сложной социальной цепочке «зверь-человек». Было время, когда не только копытных, но и зайцев-то всех повыбивали «вольные стрелки». И противостоять этой вакханалии было практически невозможно. Леса вырубали, зверей убивали. Вот она, «перестроечка»…

Насколько знал Авдеич, двух его знакомых лесников, наиболее яростно отстаивавших зелёное богатство, подло ранили в спину. Да и в него стреляли не раз и не два. Сопляки, куда им Авдеича свалить? Припугнул для острастки картечью над соплячьими головами – вмиг разбежались. Но это не решало общую проблему: браконьерский беспредел набирал обороты. А защитники Леса, брошенные государством на передний край невидимого фронта, вынуждены были принимать бой.

Егор не боялся переднего края. Он боялся другого – не успеть защитить доверенный рубеж. Едва очутившись в Рысьей Пади, егерь сразу понял: враг на подходе. Это чувствовалось по всему. И по одиночным трусливым выстрелам то у Реки, то за дальними болотинами, то за Вересковниковой Падью. Так уж вышло, что его участок вместил в себя многие километры Леса. Не только свои километры вошли сюда, но и безбрежные веси «ничейного» приграничья, где, казалось, уже не осталось ничего живого. Именно оттуда, как рассказывал Авдеич, обычно и появляются браконьерские когорты, своими набегами наводящие ужас на несчастных лесных обитателей. Оттуда и жди беды…

Однако, сам того не ведая, егерь был намного ближе к той линии огня, о которой пока лишь только догадывался. Но даже если б и знал, это ничуть бы его не смутило. Егор Озерков не сомневался в одном: на фронте есть только враг и Родина. А ты – посередине. Тут главное, чтобы чувствовать Родину спиной. Всё остальное зависит от тебя…