Рождение умных мыслей

Я остался один на один с тетрадью, которую уже люто ненавидел!

Сижу, как дурак, с трудом рожаю новые мысли и формулы из своей головы, которую считал «тру-прокаченной»!

Получались одни слёзы и наверняка совершенно не нужный Энгельгардту мусор.

С горем пополам вспомнил теорему Пифагора. Из математики дискриминант. Из физики несколько формул, обязательный E=MC2.[8]

К примеру: пастеризация, о которой Энгельгардт прекрасно знает и без меня. Однократное нагревание продукта… Кажется, до шестидесяти или восьмидесяти градусов. Чёрт! Не помню, а продолжительность процедуры – и подавно.

Чего ни коснись, получалось, что я знал только верхушки и названия, но ни формул, ни схем точно изобразить не мог, потому писал практически полную ересь.

Вечером, просмотрев мои записи, хозяин расстроено покачал головой:

– М-да… Ну что тут скажешь? Много новых, незнакомых слов, формул, вот тут, кстати, у вас ошибочка, эту вещь я прекрасно знаю. Опять же, формулы есть, но никаких подробностей к ним вы не даёте. Как же мне это разгадать?

То, что я – как суперпомощник из будущего – оказался пустым местом, даже самому себе признавать было неприятно. Но как я ни старался – выходило только хуже.

Я, конечно, вспомнил кучу дат, основных формул и названий элементов, но эта малая толика ничем не смогла зацепить Энгельгардта. Он это либо знал и без меня, либо совсем не понимал, а я со своими поверхностными знаниями не мог дать ему хоть сколько-нибудь вразумительных объяснений.

Так прошло несколько дней, и после целого ряда моих бестолковых попыток быть хоть чем-нибудь полезным Энгельгардту, он заставил меня покраснеть, сказав самым разочарованным тоном, какой только может быть у человека:

– Сегодня минуло уже десять дней, как вы, Андрей Валерьевич из будущего, находитесь на моём иждивении, и я всё меньше верю, что от вас будет прок. Скоро приедут мои дети на лето [9], а я не знаю, что им сказать о вас, даже – как представить им. Ведь родственников из Воронежа они прекрасно помнят, а нашу придуманную ложь поддерживать наверняка не станут. Сашка-то маленький ещё, а Мишка, ой как соображает! Как мне быть с вами, сударь мой? Неужели в будущем все такие же беспомощные, как ты? Даже несчастную льняную блоху извести мне не помог!

Я был сражён…

Впервые хозяин поместья назвал меня на «ты».

Я попросил Александра Николаевича дать мне ещё один шанс. Снова достал из кармана бесполезный смартфон, рассказывал, как много полезного скрывает эта штука, обещал, что как только смогу зарядить его, открою величайшие тайны своего времени.

– Какой там, – махнул рукой Энгельгардт. – Тебе даже блоха не по зубам.

И тут я вскрикнул, вспомнив, что в его собственных записях, которые мы изучали в институте, было написано, что его урожай не погибнет от жучка. Что-то случится, но блоха вся передохнет.

– Александр Николаевич, не переживайте из-за блохи, – уверенно сказал я. – Всё уладится, ваш урожай льна будет спасён. А блоха исчезнет.

– Вот как? И что же с ней станет? – Спросил Энгельгардт у меня.

– Я не помню, но точно знаю, урожай не пропадёт. Даже те кусты, что блоха обожрала, дадут льна больше обычного.

Хозяин посмотрел на меня с большим сомнением и на этом мы заморозили наши отношения. Энгельгардт прекратил свои расспросы, а я перестал писать всякую ахинею в тетрадь, оставив в покое хозяйскую бумагу.

Смартфон с проводом, по просьбе Александра Николаевича, отправился в огромный железный ящик – сейф. Там хозяин хранил все серьёзные бумаги и деньги. Энгельгардт после моих слов ещё надеялся на информацию из смартфона и очень боялся, что я или сломаю, или потеряю драгоценное устройство.

Было обидно, что меня считали тут таким разгильдяем, но против сейфа я возражать не стал. Действительно, мало ли чего. Не хотелось ещё больше терять расположение хозяина, тем более, что моя репутация и так уже висела на волоске.

Впрочем, следующий день дал мне надежду на то, что покровительство всё-таки не иссякнет. Утром, когда мы сидели за завтраком, прибежал довольный староста Иван и первым же делом доложил хозяину:

– Батюшка, встал лён! Нет больше блохи-то! Ливень, оказывается, всю её смыл зараз!

Бросив салфетку на стол, Энгельгардт вскочил и они, торопливо переговариваясь между собой, быстро убежали в поле, а я остался один за столом с Авдотьей. Убирая тарелку Александра Николаевича, она вдруг посмотрела мне прямо в глаза: – А что, барчук, вправду народ поговаривает, что вы из грядущего прибыли?

– Да что вы, право слово, Авдотья… простите, не знаю, как вас по батюшке. Зачем за глупыми людьми ерунду всякую повторяете? Из Воронежа я, из Бобровского уезда. Сродственником барину прихожусь, дальним. Матушка моя, Екатерина Васильевна, троюродная сестра Александра Николаевича.

Недоверчиво покачав головой, Авдотья ушла, а я с облегчением перевёл дыхание. Хорошо, что Энгельгардт заставил меня заранее выучить кучу имён и названий, пока я буду обживаться и изучать его окружение. Что ж. Наверное, так оно и в самом деле лучше.

Прогулка

Надо отдать хозяину должное – жил я тут, действительно, как его ближайший родственник. Все дворовые, здороваясь со мной, снимали шапку, вопросами не докучали и вообще относились ко мне спокойно, хотя и не упускали возможности поговорить со мной о том о сём, явно скрывая немалый интерес. Но меня это вполне устраивало и, прогуливаясь по обширному барскому хозяйству и его окрестностям, я неспешно знакомился с местной жизнью, находя время и для общения с людьми.

Пожалуй, я никогда не жил так раньше. Там, в моём времени, был совсем другой ритм жизни: скорость, драйв, гонка за сомнительными благами цивилизации. Здесь всё было по-другому. Как каникулы в деревне, только никто не заставляет махать лопатой или собирать картошку.

Только отдых, покой, вкусная еда. И воздух, чистейший воздух, которым так легко дышать.

Теперь я уже знал и Сидора, и старосту Ивана Демидыча, и его жену Авдотью, и кондитера Савельича, того самого мужика с кривой челюстью и другой дворовый люд, молодой и не очень. У некоторых из них были очень странные имена: Ефёр, Хворосья, Василич… Но особенно меня заинтересовала мудрая и всеми уважаемая пожилая женщина, которую все почему-то звали не иначе как Старуха. К ней я тоже захаживал, но она, всегда чем-нибудь занятая, редко находила время для праздной болтовни. А я мешать ей не хотел, тем более что помочь не мог, ничего не смысля в её делах. И всё-таки иногда мне удавалось разговорить её.

– Неужели вы и Наполеона помните? – поинтересовался я у неё однажды.

– А как же, – кивнула она. – Я тогда баба была в молодях, но при памяти. Его самого-то, мне вблизи повидать не довелось. Мимо только проскакал на своей белой лошади. А вокруг него драгуны, драгуны. Так они на Москву и пришли.

– А вы разве московская? – удивился я.

– Барыня моя, при которой я состояла в крепостных девках, была оттуда просватана. И когда её за московского помещика замуж выдали, она меня и ещё кое-какую прислугу прихватила с собой. Это лет за пять было до прихода узурпатора.

– А можете рассказать о Наполеоне что-нибудь интересное?

– Да никакого интересу в нем не было, – отмахнулась от меня Старуха, которой явно начинали надоедать мои расспросы.

– Бесчинствовали они поначалу, церкви похабили, святыни наши разграбляли. В храме, что неподалёку о нашего дома был, конюшню устроили. Уже потом, когда эти шаромыжники Москву оставили, мы туда пошли. Ох и нагляделись мои глаза тогда… Вспомнить страшно, сказать грешно.

– Почему шаромыжники? – не понял я. В моем времени я тоже слышал такое слово и оно всегда обозначало какого-нибудь бездельника и бродягу. Но при чём тут Наполеон и французы?

– А кто ж они? – удивилась моей недогадливости Старуха. – Их как погнали в хвост и гриву, а тут ещё Генерал Мороз вдарил, так они и посыпались, французишки эти. Помёрзли многие до смерти, а те кто остался, с голоду пухнуть начали. Вот и пошли по дворам, причитая как побирушки: «Шер ами, да шер ами!» Так в народе и прозвали их шаромыжниками. Кому повезло, тот в гувернёры к барчукам малолетним напросился. Али мастеровым каким стал. Вот ведь как бывает. Пришли гордые, а пошли голые.

– Сколько же вам лет? – с интересом всмотрелся я в её испещрённое морщинами лицо.

– А мне почём знать? Я грамоте не обучена, читать да считать не умею. – Пожала плечами Старуха.

– Ну а имя своё вы помните? – не отступался я от неё. – Что ж вас все только старухой называют? Обидно же, наверное.

– Как меня только не звали, так пусть кличут, как хотят, – отмахнулась от меня как от назойливого комара пожилая женщина. – Зачем тебе прозвание моё? Старуха я старуха и есть.

Так, ничего не добившись, я ушёл. А поговорить с ней приходил ещё не раз и всегда удивлялся ясному уму и светлой памяти этой странной женщины.

Но странной тут была не только она. Однажды, возвращаясь с прогулки, я встретил Энгельгардта и сказал, что направил к нему мужика в странной шапке, который спрашивал меня о нём.

– Это Костик, он – вор, – спокойно ответил мне Александр Николаевич.

– Как вор? Вы это знаете и спокойно говорите? Почему его не поймаете и во двор к себе пускаете? – в моей голове не укладывались такие понятия.

– А зачем его ловить, если он и сам никуда не прячется, – удивлением посмотрел на меня Александр Николаевич и продолжил:

– Работа у него такая. Он занимается охотой и воровством. Охотится преимущественно на волков и лисиц, ловит их капканами и травит ядом. Весной стреляет тетеревов и уток, а ещё исполняет разные поручения – что прикажу: ток тетеревиный высмотреть, засидку сделать… Ну а воровством занимается во всякое время года. Ворует, что попало и где попало. Ежели у меня кто имущество бросит, где или без ухода оставит, а он утянет, я не его накажу, а тех, кто добро не уберёг.

– Как же так, Александр Николаевич? – не понял я. – При чём тут люди, если воруют не они? Костик же виноват. Не лучше гнать его подальше со двора?

– Как бы вам сказать, молодой человек… Костик – он плут и вор, но не злостный, не головник [10]. Он сплутует, смошенничает, обведёт, если можно – на то и щука в море, чтобы карась не дремал – но сплутует без злобы. Он украдёт, если плохо лежит – не клади плохо, не вводи вора в соблазн – но больше по случаю, без задуманной наперёд цели. Он всегда готов украсть, если что-нибудь плохо лежит: мужик зазевался – Костик у него из-за пояса топор вытащит и тотчас пропьёт, да ещё угостит обокраденного. Попадётся – отдаст украденное или заплатит, а шею ему намылят, поймав на воровстве – не обидится. Мне кажется, что Костик любит самый процесс воровства, нравится ему это дело.

– Александр Николаевич, – я вдруг смутился под его взглядом, – отчего вы всё время так на меня смотрите? Со мной что-то не так?

– Да всё ничего, молодой человек, вот только ваша обувь… – он поморщился.

– Дворовые уж замучили меня расспросами, что за твою диковинную обувь. Не перестаю объяснять им, что это швецкое. Будьте так добры, обзаведитесь приличными сапогами, как у людей, да портянки не забудьте. На выход я прикажу выдать вам замечательные башмаки. А эту вашу заморскую диковину уберите с глаз долой. Хорошо ещё, что жандармы её не видели. И одежду вам тоже надобно сменить. Сам подберу вам что-нибудь из гардероба сына. Вы примерно одной с ним комплекции. А это странное одеяние снимайте. Нечего народ смущать. Я приберу.

– М-да… Не жалует он американское, ох, не жалует.