«Этот удивительный молодой человек рассказывает такие небылицы, что дал бы, наверное, сто очков форы самой Шахерезаде…», – за этими мыслями Александр Николаевич даже не заметил, как на небо набежали тучи, хлынул дождь как из ведра, и грянул летний гром.
Обеденное застолье по обычаю всегда было многолюдным. Все дворовые за обедом должны были отчитываться о текущих делах, а потом доклад заканчивал староста.
Но сейчас Энгельгардт никого звать не стал. Очень не хотелось ему знакомить своего гостя с местным людом – и так вся деревня уже галдит про странного молодого барчука. А что он мог им сказать или пояснить? Пожалуй, не поймут, да ещё больше всякой всячины наплетут. Поразмыслив об этом, барин попросил Авдотью подать обед на двоих прямо к нему в кабинет, но через час. Надо всё обдумать и подготовить Андрея к любому разговору в присутствии других людей.
Так-с, с чего начать…
Мыслей была уйма: вот, например – лён пожирает блоха…
Да чёрт с ним, с этим льном!
Надо записать парню на бумаге, чтобы заучил, как изъясняться при встрече с сотником, ещё нужно отправить нарочного к железной дороге и передать письмо в Петербург. Если всё сложится верно, то Лодыгин изготовит нужную вольтову батарею, и человек из грядущего покажет в деле ту тёмную стеклянную пластинку, от которой он ждёт столь многого.
Хозяин усмехнулся, он вспомнил, как при любых серьёзных вопросах Андрей так смешно поминутно выхватывает свою странную штуковину и вертит её в руках. Потом охает и убирает обратно в карман.
Ах ты, совсем забыл… документы!
У Андрея, действительно, никаких бумаг при себе нет, нет и паспорта. И одежда его чудная, для местного времени совершенно никудышная. Его любой становой – да что там становой! – любой сотник или десятник остановит и…
И тут же – в холодную. А там допрос, послушают его нелепицы, да и в острогу. Или в богадельню, или, что ещё хуже, в губернский сумасшедший дом.
Надо подумать, как с этим быть.
А ещё этот удивительный Андрей с восхищением говорил про второго человека, попавшего сюда, про какого-то Василия. Отыскать бы его первым, пока не схватили недобрые люди. Может, из него выйдет больший толк…
Александр Николаевич присел к письменному секретеру, вынул из ящика свой дневник, покрутил в руках, потом отложил в сторону и, решительно достав чистую бумагу, чернила, перо, начал писать письмо.
Закончив, он быстро пробежал глазами исписанный лист, аккуратно сложил его и запечатал в письменный конверт.
На плотном жёлтом штемпелёванном конверте с двуглавым орлом появились красивые буквы, написанные каллиграфическим почерком:
Санкт-Петербург. Практический технологический институт. Господину Александру Николаевичу Лодыгину.
И подпись "А. Н. Энгельгардт."
Чтобы письмо не затерялось в земском отделении Дорогобужского уезда и дошло до адресата как можно скорее, Александр Николаевич. вручил его Сидору и велел отвезти на почтовую станцию.
– Отправишь письмо оттуда, – сказал он услужливому парню. – Вот тебе десять копеек. Коня возьми саврасого. И давай пошевеливайся.
Железнодорожная почта работала аккуратно, и Энгельгардт был уверен, что не далее, чем через десять дней Лодыгин получит его письмо.
Отдав конверт Сидору, хозяин вернулся в кабинет, открыл дневник и сделал пометку:
16 июня 1872 года отправлено письмо г. Лодыгину. 10 коп Сидору.
Немного вздремнув после обеда, я проснулся в отличном настроении…
С Александром Николаевичем я стал уже чуть ли не на «ты»! А сколько водки мы выпили с ним вместе!
Он просто красавчик-барин! Оправдал всё, что я о нём читал. Ко мне отнёсся с пониманием и полным радушием, обещал, что не оставит и во всем поможет.
Однако предупредил, что пока ни с кем чужим я не должен общаться и без него мне никуда ходить не следует. Короче все в ажуре. Но самое страшное это документы.
Говорит:
– Бумаг при тебе, Андрей, никаких нет. Кто ты и откуда взялся, объяснить очень нелегко. Да и не всякий как я, поверит твоим словам. А посему можешь угодить в неприятности. Мне ты можешь доверять, я постараюсь и с документами тебе подсобить. Но это не враз делается, не вдруг. Сам понимать должен.
Я понимал и не спорил. Просто ждал и пытался угадать, как и что дальше со мной будет. Проснувшись и вдоволь повалявшись в кровати, я, однако, быстро соскучился и отправился искать своего гостеприимного хозяина.
Он был в своём кабинете, когда я, после стука, слегка приотворил дверь.
– Не помешаю? – начал я и замер на месте, едва не вскрикнув.
С ума сойти!
Энгельгардт писал пером и чернилами!
Кивнув мне, он вернулся к своему занятию, но сделав пару-тройку предложений, отложил перо в сторону, присыпал чем-то написанный текст, чтобы подсушить чернила, и от души дунул на лист.
Да уж, цивилизация.
Я подошёл к нему поближе, но что он писал, прочитать не успел. Александр Николаевич, видимо не желая показывать мне написанное, а может быть просто, чтобы не заставлять меня ждать, закрыл свою тетрадь и убрал её в необычный, похожий на старую школьную парту ящик с замком. Провернув ключик, Энгельгардт убрал его в карман.
Я опустился в кресло, ощутив под собой прохладу кожанной обивки. Взял в руки газету – «Недѣля», – провёл пальцем по шершавой бумаге, бегло скользнул взглядом по первой странице. Отложил на стол, где уже лежал ворох свежих номеров – «Русскій Вѣстникъ», «Нива», какие-то тоненькие журнальчики в пёстрых обложках. Углубляться в чтение не стал, со своими проблемами бы разобраться.
Энгельгардт словно почувствовал моё настроение:
– Итак, молодой человек. Нужно выправлять ваши документы. Слишком много слухов уже ходит. Если этого не сделать, первый же становой посадит вас в «холодную» до выяснения. А выяснять то, собственно, и нечего. Определят вас как сошедшего с ума и запрут в какой-нибудь больнице-колонии для скорбных главою, а то может и в сам Московский доллгауз [6] свезут. Со мной-то можете не бояться, я за вас любому тут поручусь, а в одиночестве не извольте гулять по селу, если только вокруг моего имения.
– Как же быть? – я совсем растерялся, потому что абсолютно не представлял, что можно сделать.
– Голубчик, мне пришлось уже целый день думать над этим вопросом. Я могу поговорить с нашим становым приставом, он мой хороший знакомый… Представлю вас моим дальним племянником, объясню, что паспорт был утерян в пути. Он без проблем выпишет вам заменительный билет. Вот только с ним дорога дальше Смоленской губернии будет вам закрыта, а если, по какой причине начнётся проверка – пиши пропало. Этот самый билет – документ временный и не может заменить паспорт. Делать его придётся. Но с ним всё ещё сложнее. Надо будет решать вопрос уже в городе и за серьёзные суммы денег. Так что вам придётся пообжиться у меня тут, изучить людей, наши нравы, обстановку в целом. Пока вы достойно не сойдёте за местного человека, я буду всем представлять вас своим племянником из Воронежа. Там у меня действительно есть дальняя родня. Итак, запомните: вы – Андрей Валерьевич, мой племянник, утерявший паспорт, пока добирался ко мне из Воронежа.
Видимо выражение моего лица было таким растерянным, что Энгельгардт, взглянув на меня, улыбнулся:
– Хотите полугару? Чудесное средство расслабиться и просветлить мысли. Мне помогает, поможет и вам.
Глупо было спорить с таким утверждением и я, конечно, согласился на очередной лафитничек.
Полугар подействовал быстро, нервы мои успокоились и я, устроившись в кресле поудобнее, поинтересовался:
– Александр Николаевич, вот вы постоянно употребляете, так сказать, своё, то есть Савелия изделие, а как бы сказалось на вашем бюджете, если бы эту водку вы покупали? – этот вопрос меня очень интересовал, ведь я не знал вообще никаких здешних цен.
Энгельгардт пожал плечами:
– Давайте произведём расчёт. Обычному человеку, если ему по полуштофу в день употреблять – а впрочем, что ему полуштоф! – так и то нужно минимально 72 рубля в год. У меня-то Савельич приготовляет, а так, где благородному человеку при таких условиях на каких-нибудь 200 рублей жить?
Я отвёл взгляд в сторону. Вот так всегда здесь. Я снова ничего из сказанного не понял. Что ж, поживу, привыкну к их мерам и ценам. Но полштоф вроде как чуть больше пол-литра. Ясно только стало, что, если бухать, как Энгельгардт, то на 200 рублей в месяц точно не прожить. А он потянулся за моим лафитником, явно намереваясь его наполнить снова. Я поспешил отодвинуть его подальше.
– Нет, Александр Николаевич, извините, я пить больше не хочу. Мне бы тетрадь, ручку – тьфу ты! – и чернила. Постараюсь что-то вспомнить для вашей пользы.
– Это похвально, молодой человек! – Энгельгардт был явно раз моему предложению. – Вот вам принадлежности. Они всегда будут вас ждать на этом столе. Я даже свой кабинет для этого запирать не буду, заходите сюда, когда у вас появятся новые идеи.
К этим словам он будто готовился заранее и быстро вытащил из шкафа огромную чистую тетрадь, ручку с металлическим пером и поставил на стол маленькую баночку-чернильницу.
Я посмотрел на письменные принадлежности и буквально выдавил:
– Вы только не смейтесь, но этим я писать не умею. У нас в обиходе только не придуманные ещё в вашем времени шариковые ручки. А все работы в институте я и вовсе печатал кнопками на клавиатуре компьютера, ну – как на печатной машинке. У меня рекорд, двести пятьдесят знаков в минуту!
Я поднял голову. Но Александр Николаевич смотрел на меня как на дебила.
– Ничего, я попытаюсь, писать чернилами. – Пришлось выдавить мне из себя. – Не беспокойтесь, пожалуйста, я постараюсь.
Следующий час я практиковался в письменности прошлых веков и это был, конечно, треш. Чернила, то и дело норовили капнуть в неположенном месте, а острое металлическое перо безжалостно царапало бумагу. Пока мне удалось хоть немного освоиться с ним, я успел усеять кляксами несколько страниц и даже проткнуть лист.
Уже через двадцать минут у меня стали ужасно болеть пальцы. Вспомнились школьные диктанты, боже, как я их ненавидел…
Энгельгардт, уходивший куда-то, успел вернуться и был очень удивлён тем, что я совсем не использую «i», употребляя везде «и», а ещё у меня нет привычной им буквы «ять».
– К тому же вы очень странно строите предложения и фразы, молодой человек, – сказал он мне, внимательно разглядывая написанное. При этом он прекрасно читал и понимал мой кривой почерк.
Я объяснил, что эти буквы давно утратили смысл и были упразднены после свержения царя, а стиль письма…
– Ну так я привык.
– Буквы ваши понять ещё можно, но пишете вы так же безграмотно, как наш деревенский староста Иван! – смеясь воскликнул он. – «-Ться» и «-тся»! Вас разве не учили? А по каллиграфии я поставил бы вам просто кол!
Я, конечно, постарался оправдываться тем, что в наше время уже нет надобности зубрить все правила, потому что за нас думает компьютер, есть «Т9» [7] и самоисправление текста при печати. Но Александр Николаевич, живший почти на сто пятьдесят лет раньше меня, снова посмотрел на меня как на идиота, тем самым уронив мою самооценку теперь уже ниже плинтуса.
– Ну-с, не буду докучать вам, работайте дальше, а я пойду, займусь делом, – насмешливо проговорил он и вышел из кабинета.
О проекте
О подписке
Другие проекты