Георгий Николаевич с интересом посмотрел на Иванова. Перед ним сидел как раз такой – сытый, аккуратный человек, одетый во все казенное, с огромной зарплатой, спецпайком и странной, до неузнаваемости изувеченной совестью.
это была чистая свобода, к которой прилагались разум, руки и надежные товарищи. Теперь же на этом месте стоял другой Норильск. В нем распоряжались люди, обученные ненавидеть свободу.
– Я не знаю, какой он сейчас. Когда его арестовали, он был очень жизнерадостный, большой выдумщик и очень умелый – все делал своими руками, а внешне такой, знаешь, скромный математик в круглых очках.
– А почему вокруг так много врагов?
– Что за вопросы? Откуда ты это взял?
– В газетах и по радио все время говорят. Мы обсуждали…
– Что ты! – она схватила его за руку и с ужасом притянула к себе. – С кем ты говорил, Коля?
– С Третьяковым… не бойся, у него тоже нет родителей, он живет с бабушкой.
– Он все понимает… Ты же говоришь, что отец не виноват?
– Ты мне не веришь?
– Но почему тогда нельзя?
– Коля, – зашептала Ася с испугом, – у нас, если человека осудили, значит, он виноват!
Как будто все: и работяги, и охранники – договорились меж собой против малоумной государственной машины. Неразбериха и нервы первых месяцев улеглись, и наступили странные, но всем понятные и почти справедливые отношения несвободных людей. Всем было одинаково плохо.